Ольга Арефьева и группа Ковчег

Театр KALIMBA

Юрий Иосифович Коваль. От Красных ворот.

Когда я читала этот рассказ Юрия Коваля, радостно смеялась, наслаждаясь каждым словом. А в конце почему-то захотелось плакать…
В этом замечательном и очень гуманном по сути произведении странным показалось лишь спокойствие и даже любование, с которым между делом описываются мучения убиваемых на охоте животных, птиц, рыб. То ли у меня что-то странное с мозгами, то ли сами установки общества изменились — но теперь это не воспринимается как нормальное, будничное дело. Впрочем, дискуссию природозащитников вести не будем — постепенно всем и так становится всё ясно. В остальном рассказ прекрасен.
В конце я привела биографическую статью о Ковале. Он написал ещё много хороших и разных произведений. Читала я их не все, но многие. Не могу сказать, что его творчество мне нравится абсолютно всё — скажем, якобы авангардный «Суер-Выер» по глубоко личному ощущению — на грани маразма. Другая крайность — размеренная совковая проза, читать неинтересно. Неровны по уровню и произведения в сборнике «Солнечное пятно», из которого я взяла рассказ, предлагаемый вашему вниманию. Но не буду начинать и дискуссию о Ковале — есть любимые и уважаемые мной люди, которым этот писатель нравится очень и весь. Мне тоже очень, просто более выборочно. Но в целом творчество Коваля очень романтично, позитивно и в нём попадаются истинные жемчужины — такие, как эта, например.

Ольга Арефьева

С братом Борей, дорогим моим братом Борей, мы плыли на лодке по реке Сестре.

Я ленился. Сидел на корме, шевелил босою ногой, подталкивал полуживых подлещиков,
пойманных на манную кашу. Подлещики полуживые шевелились у моих ног в воде, которая
всегда набирается во всякую приличную лодку.
Я-то ленился, шевелил полуживых подлещиков, а Боря — мой дорогой брат — серьезно
наваливался на весла.
Боря спешил, торопился Боря, он боялся опоздать на автобус.
В том месте, где река Сестра проходит под каналом, то есть в том самом удивительнейшем
месте, где пересекаются река и канал, и русло канала в бетонной оболочке проходит
над живою рекой,- в этом самом месте я увидел на берегу реки небольшого роста
беленькую собачонку.
Собачонка бежала по берегу, а мы с Борей плыли по реке.
Я ленился, Боря спешил, собачонка бежала.
От нечего делать, просто так, из чистого баловства я поманил собачонку пальцем,
а после вытянул губы и издал специальный собачий звук, тот звук, которым всегда
подманивают собаку. Звук этот записать буквами доволько трудно, он похож на эдакий
всасывающий поцелуй. Если пытаться изобразить этот звук буквами, получится что-то
вроде «пцу-пцу».
И вот я проделал это самое «пцу-пцу» и сидел себе лениво на корме.
Маленькая беленькая собачонка услыхала этот немыслимый звук, поглядела на меня
с берега и вдруг бросилась в воду.
Ничего подобного ожидать я никак не мог.
Это ненормальное «пцу-пцу» я произнес нарочно, юмористически. Я подманивал собачонку,
прекрасно понимая, что она подойти ко мне никак не может. Это самое «пцу-пцу»
подчеркивало разницу наших положений: я — в лодке, а собака — на берегу. Нас
разделяла бездна, то есть вода. Никакая нормальная собака в воду не полезет,
если ее не подтолкнет хозяин.
Маленькая беленькая собачонка оказалась ненормальной. Она кинулась на первое
приглашение, не раздумывая преодолевала бездну. Она плыла ко мне.
Когда она подплыла к лодке, я схватил ее за шкирку и втащил в судно. Маленькая
беленькая собачонка чудовищно отряхнулась среди полуживых подлещиков.
Брат мой Боря бросил весла. Он должен был что-то сказать. Но он молчал, он не
знал, что сказать. Мое беспардонное «пцупцу», реакция собачонки, ее плаванье,
втаскиванье за шкирку и чудовищное отряхиванье — все это произошло мгновенно.
Боря не знал, что сказать, а сказать что-то было надо. Старший брат в таких случаях
всегда должен что-то сказать.
Я не знаю, что сказали бы в таком случае другие старшие братья, но мой гениальный
брат думал недолго. Строго осмотрев собачонку, он сказал:
— Гладкошерстный фокстерьер.
Брат мой Боря спешил, торопился Боря. Мигом подогнали мы лодку к тому месту,
где стоял на берегу ее хозяин. Мигом отдали хозяину трешку, мигом добавили еще
рубль, мигом связали удочки и покидали в мешок подлещиков.
И вот мы уже бежали на автобус. Маленькая беленькая собачонка бежала за нами.

Автобус мчался по шоссе, мы бежали вдоль дороги. И нам, и автобусу надо было
сойтись в одной точке, у которой уже толпился народ. Эта точка называлась «Карманово».

Автобус все-таки нас опередил. Он уже стоял, а мы еще бежали, но шофер-добряк
видел нас, бегущих, и не торопился отъехать.
Мы добежали, мы ввалились в автобус, мы сбросили рюкзаки, мы уселись на эти особенные
автобусные диванчики, мы устроились, и все пассажиры устроились, и мы могли уже
ехать. Шофер почему-то медлил. Может быть, он прикуривал?
Я глянул в открытую дверь автобуса и увидел на улице, на обочине шоссе, маленькую
беленькую собачонку, чью породу так верно определил Боря. Она смотрела в автобус.
Шофер медлил или прикуривал. Мы уже сбросили рюкзаки и сидели на особенных автобусных
диванчиках. Мы отирали мгновенный пот. Боря уже не спешил, он не опоздал. Шофер
все прикуривал. Собачонка смотрела в автобус, на меня.
Просто так, от нечего делать, по-лентяйски я сделал губами тот самый немыслимый
и беспардонный звук, то самое «пцу-пцу», о котором я уже рассказывал. Маленькая
беленькая собачонка ринулась в автобус, мигом спряталась под тот особенный автобусный
диванчик, на котором сидел я, и затаилась у моих ног.
Пассажиры автобуса заметили это, но сделали вид, что ничего не заметили. Шофер
прикурил, двери закрылись, и мы поехали.
Брат мой Боря должен был что-то сказать. Мое вторичное малопардонное «пцу-пцу»,
которое привело к известному результату, удивило его. Удивило его и поведение
маленькой беленькой собачонки, которая сидела сейчас у моих ног под тем особенным
автобусным диванчиком.
Брат мой Боря, мой единственный братик, сказал:
— Гладкошерстные фокстерьеры,- сказал он,- встречаются реже, чем жесткошерстные.

Так и не говорил Боря ничего более, пока мы тряслись в автобусе. Он долго оставался
автором этих двух гениальных фраз.
Но когда мы сели в поезд, в электричку, в городе Дмитрове и когда маленькая беленькая
собачонка устроилась у моих ног под той особенной деревянной лавочкой, Боря сказал
фразу малогениальную.
Я вначале ее даже не услыхал, я надеялся, что он не станет ее повторять, я думал,
он понимает, что ему никогда в жизни не надо говорить малогениальных фраз.
Но Боря-чудак все-таки повторил ее.
— А что скажет отец? — повторил он.
Что скажет отец, знали, конечно, все. Знал я, и знал мой брат Боря. Все жители
нашего дома у Красных ворот знали, что скажет отец.
Отец мой, мой дорогой отец, которого давно уже нет на свете, не любил домашних
животных. Он не любил никаких домашних животных, кроме, конечно, лошадей. Он
обожал лошадей, и страсть к лошадям погубила в нем возможные страсти к другим
домашним животным. Он не любил никаких домашних животных, и особенно свиней.

Отец мой в юности, далеко-далеко, в той деревенской своей юности, когда он и
не знал, что такое город, в той юности отец имел лошадей.
Сам он их, конечно, не имел, их имел его отец, то есть мой дед. А мой отец пас
этих лошадей и гонял их в ночное. На ночь уводил он их из деревни в лес или в
поле и пас их, а на рассвете пригонял в деревню. Он не должен был при этом спать,
он должен был пасти лошадей. Но он мечтал поспать.
И он привязывал лошадей за веревку к собственным рукам и спал, а они паслись
и таскали моего отца на этой веревке по лугам и полям. А он спал. Ему даже нравилось
так спать на траве, когда пасущиеся лошади таскают его на веревке.
Однажды он проснулся, подергал за веревку и почувствовал, что лошади здесь, только
как-то они «туго стоят». Отирая свои глаза, он взялся за веревку и, перебирая
ее руками, пошел к лошадям. И он увидел, что веревка привязана к дубу, а лошадей
нету. Лошадей не было, их украли цыгане, а веревку привязали к дубу, пока спал
отец мой на траве.
Эта история была решающей и роковой в его жизни.
Потеряв лошадей, отец мой — тогда еще очень молодой человек — напугался. Были
утрачены две лошади — кормильцы огромной семьи, и отец не решился явиться под
глаз своего отца — моего деда. Он сбежал и после долгих странствий оказался в
Москве, где и встретил мою маму.
Потом-то отца моего простили, потом-то из Москвы он пытался помочь моему деду,
и все-таки эта история была роковой. Никакая московская помощь не может заменить
двух лошадей — кормильцев огромной семьи.
Итак, отец мой не любил никаких домашних животных и особенно свиней. Он обожал
только лошадей, но он не имел права обожать их вблизи, он их обожал издали. Сердце
его радовалось, когда по улицам Москвы проезжала конная милиция.
Отец смеялся от души, когда видел конную милицию. Его удивляло, как же это так
— милиция и вдруг лошади,- это несовместимо. Но это совмещалось на улицах Москвы,
особенно когда играли футбольные команды ЦДКА — «Динамо». Тогда бывало отчего-то
особенно много конной милиции.
Когда играли «Спартак» — «Торпедо», никакой конной милиции не бывало вовсе. Отчего
это происходило, москвичи не понимали.
Отец обожал лошадей. Страсть к другим домашним животным совершенно отсутствовала
в его душе, и всем ясно было, что скажет отец, когда увидит маленькую беленькую
собачонку, которую он пока не видел и которая сидела пока в электричке Дмитров
— Москва у моих ног.
Отец не сказал ничего.
Он даже как будто не заметил маленькой беленькой собачонки. Он был потрясен теми
потрясающими событиями, которые происходили тогда на белом свете. И еще он был
потрясен событиями, которые происходили в нашей семье.
Потрясенный этими событиямя, отец не заметил никакой маленькой беленькой собачонки.
То есть никто не заметил, что он ее заметил, кроме, конечно, меня. Я-то прекрасно
понял, что отец собачонку видит, но ему, потрясенному многими потрясающими событиями,
просто не пристало ее замечать.
Все ожидали, что отец начнет говорить насчет собачьего духу, которого чтоб не
было, а он подошел ко мне и негромко сказал:
— Сам.
Повернувшись ко мне спиною, он прошел в кабинет.
Ожидая, что отец скажет насчет духу, которого чтоб не было, никто вначале не
понял, что он имел в виду, говоря «сам». Это слово не слишком связывалось с домашними
животными.
Но я все понял. Я понял, что «сам» — это я сам. Раньше я был не сам, а теперь
сделался сам в связи с теми потрясающими событиями, которые происходили тогда
на белом свете и в нашей семье.
Раньше я был младший ребенок, а теперь сделался «сам», и маленькая беленькая
собачонка — первый признак моего нового положения. А раз я сделался «сам», я
имею право заводить хоть маленькую беленькую собачонку, хоть жеребца, но все
это — на мне. Сам пою, сам кормлю, сам воспитываю, сам за все отвечаю. Сам.
Отец сказал «сам», повернулся и прошел в кабинет, а родственники минуты две думали,
что означает его фраза, столь короткая и простая. А на третью минуту все отвлеклись
от меня, от слова «сам» и от маленькой беленькой собачонки, которая стояла в
коридоре, тесно прижавшись к моей ноге.
На третью минуту мы были забыты. Все в нашей семье были заняты событиями, которые
происходили тогда в мире и в нашей семье. В мире происходили тогда события, которые
всем известны, а в нашей семье женился Боря. Три дня оставалось до его свадьбы.

Нас позабыли, нас отправили спать, а сами на кухне долго еще обсуждали то, что
должно было произойти через три дня.
Глубокой ночью Боря вошел в комнату, где я пытался уснуть и где спала, посапывая,
у меня под кроватью маленькая беленькая собачонка.
— Как ее звать-то? — спросил Боря.- Как ты хочешь назвать зту собачонку из группы
терьеров?
— Знаешь,- сказал я,- мне хочется назвать ее Миледи.
— Миледи? — удивился Боря.
— Миледи,- признался я.
Я тогда очень любил эту книгу, «Три мушкетера», и давно уже решил, если у меня
будет собака, назвать ее Миледи.
— Миледи,- сказал Боря.- Красивое имя. Только извини, братишка, это имя собаке
никак не подходит.
— Почему же? — замирая, спросил я.
— Потому что это явный Милорд.
С братом Борей, дорогим моим братом Борей творились чудеса. Боря бледнел на глазах,
он бегал по городу и по квартире, он разговаривал по телефону на английском языке.
Меня и собачонку он вовсе не замечал, и я понял, что надо потерпеть, надо переждать,
пока кончится его гениальная свадьба и Боря придет в себя и вернется ко мне и
к маленькой беленькой собачонке.
Боря бледнел, звонил по-английски, а я присматривался к собачонке, которая внезапно
получила наименование Милорд.
Я всю жизнь терпеть не мог маленьких беленьких собачонок. И в особенности тех,
у которых были такие розовые глазки, принакрытые бровками.
Розовые, розовые, розовые глазки!
Из-за вас
в который раз
хожу на перевязки.
Я не понимал, как можно ходить на перевязки из-за такой чепухи.
Беленьких собачонок с розовыми глазками я не считал собаками. Для меня это были
бегающие шампиньончики.
Я питал страсть к гончим псам, к благородным сеттерам — ирландским и гордонам,
я уважал дратхааров, преклонялся перед западносибирской лайкой.
Впрочем, Милорд не был таким уж маленьким и беленьким. Его нельзя было назвать
шампиньончиком.
Для фокстерьера у него был хороший рост, а белую его рубашку украшали черные
и коричневые пятна. Одно ухо — черное, а вокруг глаза расширялось коричневое
очко, симпатично сползающее к носу. И никаких розовых глазок — осмысленные, карие,
с золотинкой.
И все-таки для моих широких собачьих воззрений Милорд был мелковат. Его можно
было назвать словом «кобелек», и это меня огорчало. Чего уж там — «кобелек»,
надо бы — «кобель».
Боря, братик мой дорогой, по телефону говорил на английском языке для секретности
обстановки. Но мне ясно было, что говорит он со своей воздушной невестой, которая
этот язык понимает, а мне надо пока обождать. И я ждал, размышляя, совпадает
ли Милорд с широтой моих собачьих воззрений? Не шампиньончик ли он? Все-таки
я приходил к выводу, что он хоть и кобелек, но не шампиньончик.
Странно все-таки это получилось, что у меня объявился Милорд.
Мое беспардонное «пцу-пцу» почему-то показалось ему столь замечательным, что
он, не раздумывая, бросился в воду. Не обещал ли я ему чего-нибудь лишнего, когда
исторгал этот немыслимый звук?
Но что, собственно, обещает собаке человек, когда произносит «пцу-пцу»? Да ровно
ничего, кроме сухарика и легкого потрепывания за ухо. И Милорд получил это сразу
же, в лодке. На всякий случай он побежал за мной к автобусу, ожидая, не перепадет
ли ему еще чего- нибудь.
И ему перепало второе «пцу-пцу», решающее. И он ринулся в автобус.
Он выбрал меня, он порвал с прошлым. И я принял его.
Судьба точным движением свела нас в одной точке.
Самое же удивительное было то, что отец сказал «сам». Это слово подтверждало
точное движение судьбы. Она свела нас в одной точке в тот самый момент, когда
Милорду был нужен я, мне — он и когда отец не мог ничего возразить.
Судьба точным движением свела нас в одной точке, и точку эту надо было понемногу
расширять. Брат мой Боря разговаривал по- английски, а мы расширяли точку. Впрочем,
пока не до безумных размеров. Мы гуляли у Красных ворот.
У Красных ворот стоял наш дом — серый и шестиэтажный, эпохи модернизма. Но не
в серости его и шестиэтажности было дело. Важно было, что он стоял у Красных
ворот.
Я гордился тем, что живу у Красных ворот.
В детстве у меня была даже такая игра. Я выбегал к метро и спрашивал у прохожих:

— Ты где живешь?
— На Земляном или на Садовой,- отвечали прохожие.
— А я у Красных ворот.
Это звучало сильно.
Обидно было, конечно, что никаких ворот на самом деле не было, не существовало.
Они стояли здесь когда-то давно-давно, а теперь на их месте построили станцию
метро. Эта станция, построенная в эпоху серого модернизма, могла сойти и за ворота,
но то были ворота под землю, а ворота под землю никогда не могут заменить ворот
на земле.
Не было, не было Красных ворот, и все-таки они были. Я не знаю, откуда они брались,
но они были на этом месте всегда. Они дажс как будто разрослись и встали над
метро и над нашим домом.
Гениальная свадьба моего брата Бори разыгралась не на шутку.
Стол был завален невиданным количеством куриных ног и салатов. Всюду сияли фрукты.

Известный в те годы в Москве гитарист-хулиган Ленечка играл на гитаре «чесом»
«Свадебный марш» Мендельсона. У рояля строго безумствовал маэстро Соломон Мироныч.

Было много гладиолусов.
Невеста с божественным именем Ляля была воздушна.
Крик «горько» бушевал как прибой, плавно переходя временами в «Тонкую рябину».

Боже, кого только не было на этой сногсшибательной свадьбе! Были, конечно, и
Голубь, и Литвин. Был величайший человек нашего дома, а впоследствии дипломатического
мира, блистательный Сережа Дивильковский. Была Танька Меньшикова, были Мишка
Медников и Вовочка Андреев… Нет, постой, Вовочки вроде не было. А кто же тогда
играл на аккордеоне-четвертинка?
А вот Бобы Моргунова не было. Боба должен был бы быть на моей свадьбе, которая
впоследствии не состоялась.
Ну уж а Витька-то был. Как же не быть Витьке-то по прозвищу Старик?! Был Витька,
был!
Со двора в открытые окна врывался свист шпаны. Шпана свистела весь вечер, но
это было слишком. Я уже вынес ей три бутылки портвейна, сала и пирогов.
После полуночи послышались крики:
— «Мальчик веселый»! «Мальчик веселый»!
Это на эстраду вызывали меня. Это означало, что «Темная ночь» и «Бесамемуча»
уже отгорели. Требовался «Мальчик веселый», и я вылетел под свет свадебных прожекторов.

Маэстро Соломон Мироныч ударил вступление, гитарист-хулиган прошелся «чесом»,
Боря ласково улыбнулся мне.
Эту песню про веселого мальчика меня заставляли петь всегда. Считалось, что я
пою ее изумительно и особенно с того места, где начинается «Ай-я-яй». Эту песню
я люто ненавидел и особенно с того места, где начиналось «Ай-я-яй».
Но вступление было сыграно, Боря улыбнулся, а я никогда в жизни не мог его подвести.
Лихо надета набок папаха,
Эхо разносит топот коня,-
начал я тоненьким голосочком, в котором чувствовался некоторый грядущий топот
копыт,-
Мальчик веселый из Карабаха,
Так называют люди меня.
И далее следовало чудовищное по своей безумной и неудобоваримой силе «Ай-я-яй».

Меня слушали недоверчиво и тупо, как вообще слушают подростков-переростков, но
я-то понимал, что на предпоследнем «яй» слушатели лягут. И слушатели это недоверчиво
понимали и тупо хотели лечь, только лишь бы я это сделал. И я это сделал, и они
легли.
И они еще лежали, когда я предложил им:
Пейте, кони мои!
Пейте, кони мои!
Лежащих надо было поднимать, надо было их напоить, и им самим хотелось подняться
и напиться, только лишь бы я это сделал. И я это сделал, и они поднялись и напились,
и каждый второй из них чувствовал себя вороным конем.
Рухнул аплодисмент, кони кинулись к влаге, мелькнуло несколько гладиолусов, а
я уже и сам-то ничего не понимал. Понимал только, что уже утро, рассвет, что,
держа в руках бутылку мадеры, меня и Милорда ведет к себе ночевать Ленечка, известный
в те годы в Москве гитарист-хулиган.
Боря, мой единственный брат, уехал от нас навечно. Он уехал к своей воздушной
невесте, к которой мы так спешили тогда с подлещиками и с Милордом. А мне этого
не сказали, что Боря уехал навечно, я думал, что ненадолго, как будто в военный
лагерь, на переподготовку. И я его ждал ежедневно, потому что жить без него я
никогда в жизни не мог.
Иногда Боря вдруг приезжал и ласково смотрел на меня, расспрашивал про Милорда
и про те другие важные дела, которые мне предстояли, но родители быстро перехватывали
у меня брата и долго разговаривали с ним, и Боря уезжал.
И все изменилось в жизни, все изменилось, но я еще не понимал, что все изменилось,
я толковал себе, что Боря как бы в военном лагере на переподготовке.
А Боря жил теперь у Ляли. И это было далеко от Красных ворот. Он жил теперь на
Смоленском бульваре.
И если долго-долго, полдня, идти по Садовому кольцу налево — можно дойти пешком
до Смоленского бульвара. А если долго-долго, полдня, идти по Садовому кольцу
направо — тоже можно дойти до Смоленского бульвара.
В метро и в троллейбус с Милордом меня не пускали, и мы ходили по Садовому —
то налево, то направо — и всегда добирались до Смоленского бульвара.
Самое удивительное, что никакого бульвара на Смоленском бульваре не было. Там,
на Садовом кольце, стояли только серые и желтые дома. И все-таки он был, был
там бульвар. Были и деревья и листья, только не было их видно, как не было видно
и наших Красных ворот.
Боря меня ласково встречал, и Ляля кормила воздушным обедом, а мне уже пора было
домой, на обратную дорогу оставалось полдня.
От Смоленского бульвара я шел по Садовому кольцу к Красным воротам, и мне казалось,
что я потерял брата. Тогда я еще не понимал, что брата потерять невозможно.
Милорд — вот кто меня веселил.
Он был умен, а следовательно, интеллигентен. Ни о чем я не просил его дважды,
и он меня ни о чем не просил и никуда не просился. Он просто жил рядом со мной,
как небольшая тень у правого ботинка.
Рано утром, вставая с кровати, я опускал на пол босые ноги, и тут же из-под кровати
вылезал Милорд и лизал меня в пятку. Он не бегал бешено по комнате, радуясь моему
пробуждению, он просто сидел рядом с босою ногой, которая постепенно становилась
обутой.

Далее мы двигались вместе — я и Милорд у моего ботинка. Раньше я и сам двигался
возле ботинка старшего брата, а теперь, когда Боря уехал, у моего ботинка появился
Милорд.
Произошла замена, и я пока не понимал, что лучше: самому двигаться у некоторого
ботинка или двигать своим ботинком, у которого некто двигается.
Я все-таки желал двигаться у Бориного ботинка, и одновременно пускай бы у моего
ботинка двигался Милорд.
Но этого мне не было дано, и спасала только мысль о военной переподготовке.
После завтрака мы с Милордом отправлялись во двор.
Утром во дворе совершенно не было никакой шпаны, и мы с Милордом вдвоем гуляли
у фонтана.
От нечего делать я учил Милорда стоять у меня на голове.
Дело это было сложным. Прыгнуть прямо ко мне на голову Милорду не удавалось —
не допрыгивал, и в конце концов я подсаживал его на верхнюю гипсовую розу фонтана,
и Милорд перебирался с нее ко мне на голову. В те годы я носил довольно-таки
крепкую кепку, которая помогала в наших опытах.
С Милордом на голове гулял я у фонтана, поджидая хоть какой-нибудь, хотя бы мелкой
шпаны.
Но тут с третьего этажа моя тетушка начинала громко через форточку на весь двор
называть по имени мое имя. Она всячески намекала на те важные дела, которые мне
предстояли и которые в будущем должны были провести резкую грань между мной и
уличной шпаной.
Голова и ботинок — вот предметы, которые я предоставил Милорду, но частично голова
моя была занята и другими предметами. Я готовился в институт.
Все в нашем дворе, конечно, понимали, что в институт мне в жизни не поступить.
Понимал это я, понимал это и брат мой Боря, понимали школьные учителя, разве
только Милорд ничего не понимал. Но, пожалуй, даже и он догадывался, что человек,
который носит на голове гладкошерстного фокстерьера, вряд ли поступит в педагогический
институт.
Но жил на свете Владимир Николаевич Протопопов, который не понимал, что я не
поступлю. Он понимал, что я поступлю, и мне было неловко знать, что я провалюсь
и подведу Владимира Николаевича Протопопова.
Владимир Николаевич был великий учитель. Превратить двоечника в троечника для
него было пара пустяков. Один только вид Владимира Николаевича — его яростная
борода и пронзительный взгляд — мгновенно превращал двоечника в троечника.
Когда же Протопопов открывал рот и слышались неумолимые раскаты, новообретенному
троечнику ничего в жизни не оставалось, кроме последней мучительной попытки превращения
в четверочника.
— А дальше уже от бога,- решал обычно Владимир Николаевич.
Брат мой Боря, тяжелейший в те времена двоечник-рецидивист, рассказывал, как
Владимир Николаевич Протопопов впервые вошел к ним в класс поздней осенью сорок
шестого года.
Дверь их класса вначале сама по себе затряслась.
Она тряслась от волнения и невроза. Она чувствовала, что к ней кто-то приближается,
а кто — не понимала. У нее дрожали зубы, ее бил озноб, и с грохотом наконец дверь
распахнулась.
Мохнатейшая шапка-ушанка, надвинутая на самые брови, из-под которых блистали
пронзительные стальные глаза, возникла в двери — и явился Протопопов.
Он был, как я уже подчеркивал, в шапке, а на правом его плече висел рюкзак. Кроме
того, он был в черном костюме и в галстуке, но именно шапка и рюкзак вспоминались
впоследствии, а галстук и костюм позабылись.
Стремительным и благородным каким-то полушагом-полупрыжком Владимир Николаевич
достиг учительского стола и грозно провещился:
Как с древа сорвался предатель ученик…
Ученики, которые успели встать, чтоб поприветствовать учителя, остолбенели у
парт своих, те же, что встать не успели, так и замерли в полусидячем-полустоячем
положении.
Владимир Николаевич между тем впал в тяжелейшую паузу. В глазах его было предельное
внимание. Он явно следил, как срывается ученик-предатель с воображаемого древа
и летит в бездну.
Бездна эта была бездонна, и поэтому пауза могла тянуться сколько угодно. И всем
ясно было, что, пока летящий предатель не достигнет чего-нибудь, обо что можно
вдребезги расшибиться, Протопопов будет следить за его полетом.
И тут послышался страшный удар. Это Протопопов обрушил с плеча на стол свой рюкзак.

И всем ясно стало, что предатель достиг чего-то и расшибся вдребезги. Это была
мгновенная и страшная смерть.
Протопопов протянул было руку к шапке, хотел было снять ее, но раздумал.
После смерти образовалась пустота.
В пустоте же этой медленно начинало что-то копошиться, зашуршало что-то, а что
— было непонятно.
— Диавол прилетел,- прошептал Протопопов.- К лицу его приник.
И Владимир Николаевич отвернулся от этой картины, ему неприятно было видеть все
это. Но объяснить происходящее было все-таки необходимо, и он сделал это крутыми
и сильными словами:
… Дхнул жизнь в него, взвился с своей добычей смрадной
И бросил труп живой в гортань геенны гладной…
Владимир Николаевич пошарил многозначительно в рюкзаке и вытащил из него австрийский
обоюдоострый штык, потом достал буханку хлеба и снял, наконец, шапку. Взрезал
штыком буханку и начал есть хлеб.
Ученики окончательно окоченели.
Они не поняли ничего, кроме того, что столь знакомое им слово «ученик» неприятно
сочетается со словом «предатель». А некоторые ребята попроще и дело поняли просто:
если они будут плохо учиться — «диавол» будет в них «жизнь дхать». Борода же
Владимира Николаевича, в которой исчезала краюха хлеба, всем без исключения представилась
вратами, ведущими в «гортань геенны гладной».
Владимир Николаевич, поедая хлеб, лукаво поглядывал на учеников и бормотал, кивая
кое на кого из класса:
Им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни…
Окоченевшие ученики немедленно почувствовали себя гагарами, и многим мучительно
захотелось, чтоб наслажденье битвой жизни сделалось им доступно.
Владимир Николаевич разглядывал класс и кое-кому неожиданно подмигивал. Подмигнул
он и моему брату Боре. И Боря тогда понял, что еще не все потеряно, что ему,
может быть, удастся вырваться из семейства гагар.
Некоторые же ученики, наверно, из тех, кому Протопопов не подмигнул, сделались
недовольны, что учитель на уроках хлеб ест. И тогда Владимир Николаевич встал
и мощно раздробил недовольство:
А судьи кто? — За древностию лет
К свободной жизни их вражда непримирима…
Владимир Николаевич совершил чудо.
Он вырвал моего брата Борю из семейства гагар-рецидивистов и направил Борины
стопы в более высохие отряды пернатых, туда, поближе к уровню вальдшнепов и лебедей.

Он совершил чудо, а сам ушел из школы, в которой учился мой дорогой Боря, а затем
я.
Радость моих родителей по поводу того, что Боря выбрался из гагар, омрачалась
тем, что я еще болтался в гагарах. Считалось, что только Владимир Николаевич
может поставить меня на крыло, и он взялся за это тяжелейшее дело.
Поздним вечером, часов в одиннадцать, я выходил из дому. Я шел к Владимиру Николаевичу
Протопопову.
От Красных ворот, которые стояли над метро и над нашим домом, я шел по Садовой-Черногрязской
к Земляному валу, там сворачивал налево, и вот уже школа в Гороховом переулке.
Здесь-то и дробил Владимир Николаевич твердыню моего гагарства, приобщал меня
к уровню полета вальдшнепов.
Делал он это ночью. Днем у него не было никакого времени, и, кроме того, он считал,
что ночью гагарство мое дает слабину.
Когда я приходил, Владимир Николаевич сидел обыкновенно в пустой учительской
и проверял тетради.
Заприметив меня, он смеялся весело, от всей души и бил меня в грудь кулаками.
И я смеялся, уворачиваясь от довольно-таки тяжелых ударов, которыми приветствовал
меня мой учитель.
Настучавшись в мою грудь и раскрыв таким образом душу мою для знаний, Протопопов
заваривал сверхкрепчайший чай и набивал трубку «Золотым руном» в смеси с табаком
«Флотским».
И мы начинали пить чай.
Владимир Николаевич учил меня, как набивать трубку и как заваривать сверхкрепчайший
чай, и ему нравилось, как я справлялся с этой человеческой наукой.
Потом Владимир Николаевич снова начинал проверять тет-. ради, а я ему, как мог,
помогал.
В этом и был главный смысл ночного протопоповского урока: мне, потенциальному
двоечнику и другу гагар, великий учитель доверял проверку сочинений, авторы которых,
возможно, бывали и старше, и грамотней меня.
Одним махом Протопопов убивал многих зайцев.
Он не только выжимал до предела скудные мои знания, не только напрягал внимательность,
обострял ответственность и возбуждал решительность, но и внедрял в меня некоторые
сведения из проверяемых мною же тетрадей. А когда я поднаторел, Владимир Николаевич
убил еще одного зайца: я немного все-таки облегчал гору его тетрадей.
Он доверял мне даже ставить отметки — двойки и четверки. Тройки и пятерки он
ставить не велел. И в этом заключалась любопытная его мысль.
Он, конечно, понимал, что мне, как другу гагар, двойки несимпатичны. Я и вправду
их очень не любил и всегда старался «натянуть на тройку». Мне казалось преступным
ставить двойки бедным гагарам из другой школы. Если уж я ставил двойку — это
был трагический, но, увы, бесповоротный факт. Оставалось только снять шапку.

Тройки Протопопов за мною перепроверял, а пятерки всегда считались от Бога, и
тут Владимир Николаевич должен был глянуть сам.
Ну а четверка — пожалуйста. Четверку он мне доверял, тут наши мнения никогда
не расходились, и я гордился этим.
Проверив тетрадки, я раскладывал их на четыре кучки — двойки, тройки, четверки
и пятерки.
— Учитель! — шутил тогда Владимир Николаевич и бил меня в грудь кулаком.- Перед
именем твоим позволь смиренно преклонить колени…
И тут он перепроверял за мной тройки и пятерки. Наткнувшись на какую-нибудь мою
глупость или недоразумение, он недовольно бурчал:
— Гагарство…- И ногтем подчеркивал то место в тетради, где находилась моя глупость
или недоразумение.
Глупость моя или недоразумение никогда не сопровождались протопоповским кулаком.
Кулак был от радости, от счастья, а тут вступал в силу ноготь. Он упирался в
то место тетради, где я допустил гагарство, а если я ничего не понимал, сопровождался
жесткими ногтеобразными словами.
Потом я засыпал наконец на кожаном учительском диване и, просыпаясь иногда, видел,
как сидит мой учитель за столом, пьет чай, курит трубку и все проверяет, проверяет
бесконечные тетради, и сверкают его добрейшие стальные глаза. Владимир Николаевич
Протопопов не спал никогда.
Как-то зимней метельною ночью и на меня напала бессонница, а в бессоннице пришло
вдруг некоторое озарение, и я написал стихи:
Метели летели,
Метели мели,
Метели свистели
У самой земли…
Владимир Николаевич смеялея, как ребенок, колотил меня в грудь кулаками, а потом
вдруг вскочал, в каком-то чудовищном мгновенном плясе пронесся по учительской,
напевая:
Летели метели
В розовом трико!
Я был потрясен. Меня поразило, как Владимир Николаевич неожиданно восплясал.
Удивляло и то, что кто-то уже написал про метели, значит, озарение мое было не
в счет и все это пахло недопустимым гагарством.
Были однажды поздние дни мая.
Владимир Николаевич под утро разбудил меня. Полусонного подвел к окну. В сизом
школьном окне виднелись пасмурные в утренних сумерках ветки тополя, скользкие
от росы листья.
Мы смотрели в окно.
Владимир Николаевич задумался и даже немного обнял меня, чего никогда раньше
не делал. Потом спохватился и ударил кулаком в грудь.
— Был утренник,- сказал он. Помолчал. Продолжил: — Сводило челюсти…
Я уже ожидал удара в челюсть, но снова получил в грудь.
… И шелест листьев был как бред.
Синее оперенья селезня
Сверкал за Камою рассвет.
Крепкий удар, завершающий строфу.
Так Владимир Миколаевич Протопопов вколачивал в меня поэзию.
Итак, в нашем дворе все понимали, что в институт мне сроду не поступить.
Понимал это я, понимал это мой брат Боря, понимали школьные учителя. Не понимал
только Владимир Николаевич Протопопов. Он понимал, что я поступлю, и я поступил.

Шквал и шторм обрушились тогда на меня. Сердце мое трещало от семейного счастья,
грудь гудела от протопоповских кулаков, шпана свистела в окна, брат мой Боря
ласково улыбался, гитарист-хулиган играл «чесом», у рояля безумствовал маэстро
Соломон Мироныч, а на голову мне то и дело вспрыгивал Милорд, который к этому
моменту научился летать.
Надо сказать, что проблема полета домашних животных никогда особенно не занимала
меня, а в период подготовки к экзаменам я не мог уделять этому делу никакого
времени.
Просто-напросто, отбросив учебники, я выходил с Милордом к фонтану.
К нам присоединилось и некоторое третье лицо — тонкий кожаный поводок, который
я пристегивал к ошейнику собаки. Дома пристегивал поводок, у фонтана отстегивал.

Поводок был необязателен. Милорд сам по себе ходил у моего ботинка. Но все приличные
владельцы собак имели поводки. Поводок считался важным звеном, связывающим человека
с собакой, и я это звено имел.
Это кожаное тоненькое, но крепкое звено Милорд ненавидел. Он не понимал его смысла.
Он считал, что нас связывает нечто большее.
Как только я отстегивал поводок у фонтана, Милорд немедленно принимался его грызть.

Это сердило. Я не мог каждый день покупать связывающие нас звенья. И я старался
отнять у Милорда кожаное изделие.
Уступчивый обычно Милорд оказался здесь на редкость упрям. Я не мог выдрать поводок
из его зубов. Фокстерьеры вообще славятся мертвой хваткой, и Милорд поддерживал
эту славу изо всех сил.
С мертвой хватки и начались необыкновенные полеты Милорда.
Однажды у фонтана он вцепился в поводок особенно мертво. Так и сяк старался я
расцепить его зубы и спасти поводок. Многие жители нашего двора повысовывались
в окна, потому что у фонтана слышалось грозное рычанье и мои крики в стиле: «Отдай!
Отцепись!»
Оконные зрители раздразнили меня, я дергал поводок все сильнее. Милорд же все
сильнее упирался и сквозь зубы рычал.
Я затоптался на месте, туго натянув поводок, закружился, и Милорду пришлось бегать
вокруг меня. Я затоптался быстрее — Милорд не успевал переставлять ноги, они
уже волочились и вдруг оторвались от земли.
Низко, над самой землею летал вокруг меня Милорд. Он рычал, но поводок изо рта
не выпускал.
Я кружился все быстрее, Милорд подымался в воздухе все выше и скоро достиг уровня
моей груди.
Голова у меня у самого уже закружилась, но я поднял его в воздух еще выше, и
вот он летал на поводке в воздухе высоко у меня над головой.
Зрители остекленели в окнах.
Никогда в жизни ни одна собака не летала еще в нашем дворе вокруг фонтана.
Наконец чудовищная центробежная сила разжала мертвую хватку, Милорд отпустил
поводок и, подобно лохматому и рычащему булыжнику, выпущенному из пращи, полетел
от меня над фонтаном.
Он врезался задом в окно первого этажа, которое, впрочем, было затянуто крепкой
стальною противофутбольной сеткой.
Отпружинив от сетки, Милорд снова ринулся ко мне, вцепился в ненавистный поводок,
и я снова закрутил его над фонтаном.
Необыкновенные полеты гладкошерстного фокстерьера сделались любимым зрелищем
мелких жителей нашего двора и крупной уличной шпаны. Когда мы гуляли у фонтана,
вокруг нас всегда топтались темные типы с просьбою «повертеть Милорда». Я же,
отупевший от собственных успехов, частенько уступал их просьбам.
Я раздразнивал Милорда поводком, давал ему покрепче ухватиться и начинал, как
волчок, крутиться на месте, постепенно отрывая собаку от земли.
Иногда мне удавалось угадать момент, когда чудовищная центробежная сила должна
была вот-вот победить мертвую хватку, и я постепенно опускал собаку на землю.
Большей же частью этот момент угадать мне не удавалось, и чудовищная центробежная
сила побеждала мертвую хватку, и, подобно булыжнику, выпущенному из пращи, Милорд
улетал от меня над фонтаном и попадал задом в окно первого этажа, затянутое крепкою
стальною сеткой.
А там, за этим окном, всегда, и даже летом, готовила уроки отличница Эллочка,
и многие считали, что я нарочно целюсь в ее окно своей летающей собакой.
Но, хотя Эллочка всегда внутренне притягивала меня, я никогда в ее окно Милордом
не прицеливался. Глубокий внутренний интерес, который я чувствовал к Эллочке,
как-то сам по себе воплощался в собачьем полете, и как же, наверно, удивлялась
Эллочка, когда, оторвав свои очи от бледных ученических тетрадей, вдруг видела,
как в окно ее летит по воздуху задом гладкошерстный фокстерьер.
Летающий Милорд не всегда попадал в это чудесное окно. Иногда улетая от меня,
он врезался в прохожих, опрокидывал урны. Голубчик, он вовсе не обращал внимания
на то, во что врезался. Ему явно нравилось летать, и, врезавшись во что-то, он
тут же вскакивыл на ноги и мчался ко мне, готовый вступить в мертвую схватку
с чудовищной центробежной силой.
Пришел месяц сентябрь, и я вступил под своды Московского государственного педагогического
института.
«Под своды» — это сказано правильно. Институт наш имел как-то особенно много
сводов, куда больше, чем все другие московские вузы. И главный, стеклянный его
свод увенчивал огромнейший Главный зал. А в Главном зале нашего института свободно
мог бы уместиться шестиэтажный дом эпохи модернизма.
Прохлада и простор — вот какие слова приходят мне на ум, когда я вспоминаю Главный
зал нашего института. Луч солнца никогда не проникал сквозь его стеклянный потолок,
здесь всегда было немного пасмурно, но пасмурный свет этот был ясен и трезв.
Что-то древнеримское, что-то древнегреческое чудилось в самом воздухе этого зала,
и толька особенный пасмурносеребряный свет, заливающий его пространство, подчеркивал
северность этого храма науки.
А на галереях, усложненных пилястрами и балюстрадами, на галереях с элементами
колоннад было еще много сводов, а под сводами этими… боже! Чего только не бывало
под этими сводами! Какие вдохновенные лица горели на галереях и блистали на кафедрах,
какие диковинные типы толкались у колонн и толпились у ног двух важнейших скульптур
нашего времени. Только лишь один простой перечень славных имен занял бы сотню
самых убористых страниц, и нет никаких сил составить такой перечень, но и удержаться
безумно трудно.

Ну вот хотя бы — Юрий Визбор. Ну Юлий Ким. Ну Петр, хотя бы, Фоменко, ну Юрка
Ряшенцев, ну Лешка Мезинов, ну Эрик Красновский… Нет, не буду продолжать, иначе
мне никогда не вырваться из-под магического знака великих и родных имен, так
и буду вспоминать, так и буду перечислять до конца дней своих, забросив к чертовой
матери детскую и юношескую литературу. Да ведь и как забыть эти лица, освещенные
вечным пасмурным светом, льющимся с наших северных небес в глубину Главного зала?!
Вот, скажем, Алик Ненароков? И не только он! А Гришка-то Фельдблюм? А Валерка
Агриколянский?
А какие же ходили здесь девушки! Да что же это за чудеса-то бегали тогда по бесконечным
нашим лестницам и галереям?! Бог мой, да не я ли отдал в свое время всю жизнь
за Розу Харитонову? Невозможно и невыносимо просто так, без сердечного трепета
называть имена, которые вспыхивали тогда под пасмурным серебряным и стеклянным
нашим потолком. И я трепещу, и вспоминаю, и буквально со слезами полными глаз
думаю… Впрочем, хватит слез и глаз, но вот еще одно имя — Марина Кацаурова.

Именно из-за нее притащил я в институт Милорда.
Посреди Главного зала, под северным и серебряным нашим стеклянным потолком, раскрутил
я Милорда. Чудовищная центробежная сила взяла верх над мертвою фокстерьерской
хваткой — и рычащий Милорд полетел над головами доцентов и врезался в почетнейшую
доску, на которой было написано: «Славные сталинские соколы-стипендиаты».
Запахло отчислением.
Дня через два меня пригласил в кабинет наш именитый декан Федор Михайлович Головенченко.
На его имя подали докладной конспект, в котором описывалось мое поведение. Среди
прочих оборотов были в нем и такие слова: «…и тогда этот студент кинулся собакой
в доску».
— «И тогда этот студент,- читал мне Федор Михайлович, многозначительно шевеля
бровями,- кинулся собакой в доску».
И Федор Михайлович развел величаво философские брови свои.
— Что же это такое-то? — сказал он.- «Кинулся собакой». Вы что же это — грызли
доску? Тогда почему «кинулся собакой» в доску»? Надо бы — «на доску». Или студент
был «в доску»? Что вы на это скажете?
Я панически молчал. Я не мог подобрать ответ, достойный великого профессора.

— Впрочем,- размышлял Федор Михайлович.- Следов погрыза или другого ущерба на
доске не обнаружили. Доска, слава Богу, цела… Но поражает словесная фигура:
«…и тогда этот студент кинулся собакой в доску». Что же это такое?
— Извините, мне кажется, что это — хорей,- нашелся наконец я.
— Хо-рэй? Какой хо-рэй?
— Четырехстопный.
— В чем дело? О каком вы хо-рэе?
— «И тогда этот студент кинулся собакой в доску»… Я полагаю, что это хорей,
Федор Михайлович, но с пиррихием.
Федор Михайлович воздел длани к сводам и захохотал.
— Божественный хо-рэй! — воскликнул он.- Божественный хо-рэй! И он еще рассуждает
о хо-рэе! Подите вон, знаток хорэя, я не желаю больше думать о собаке и доске!

Я попятился, наткнулся на какое-то кресло, замялся в дверях, не понимая, прощен
ли я.
— О, закрой свои бледные ноги! — воскликнул тогда декан, и, бледный, закрыл я
дверь деканата.
Оказалось все-таки, что я прощен, но потом не раз вспоминал заключительную фразу
профессора. Я не мог понять, почему великий декан, грозно прощая меня, привел
классический пример одностишия — «О, закрой свои бледные ноги». Наверно, мой
жалкий вид не мог возбудить в его памяти никаких стихов, кроме этих.
Больше я Милорда в институт, конечно, не водил. Но как же плакал и рыдал он,
когда я уходид из дому, он забивался под кровать и лежал там в тоске, нежно прижавшись
к старому моему ботинку. Сердце разрывалось, но я ничего не мог поделать — собака
есть собака, а студент есть студент.
К концу сентября Милорд совершенно зачах. Огромное разочарование наступило в
его жизни. Ему казалось, что он нашел ботинок, возле которого можно двигаться
всю жизнь, а ботинок этот удвигался каждое утро в педагогический институт.
В первое воскресенье октября я повез его в лес, на охоту.
Была тогда странная осень.
Золото, которое давно должно было охватить лес, отчего-то запоздало — ни золотинки
не виднелось в березняках, ни красной крапинки в осинах. Сами березовые листья
как-то неправильно и стыдливо шевелились под ветром. Им неловко было, что они
еще такие зеленые, такие молодые, а давно уж должны были озолотеть.
Я шел вдоль болотистого ручья, медленко постигая берега его.
Я ждал уток, и они взлетали порой, и первым подымался селезень, а следом — утка,
и только потом, в небе, они перестраивались иначе — первой шла утка, а за нею
— селезень. Впрочем, осенью всегда трудно разобраться, где утка, где селезень,
не видно немыслимо- зеленой весенней селезневой головы, только по взлету и полету
можно догадаться.
Странная была тогда осень. Утки отчего-то разбились на пары, а надо было им собираться
в стаи и улетать на юг.
Утки, разбившиеся на пары, и листья, которые не желали золотеть, изо всех сил
затягивали лето.
Я иногда стрелял. Милорд при звуках выстрелов выскакивал высоко из травы, выглядывая
ултающую добычу. Он не понимал меня и моей стрельбы, потому что в душе не был,
конечно, утятником. Его тянуло в лес. Мне же хотелось подбить утку, чтоб Милорд
понял в конце концов, что не зря поклонялся моим сапогам и ботинкам.
Было любопытно, как он поведет себя, когда я подобью утку. Сообразит, что ее
нужно подать из воды, или нет? Я был уверен, что сообразит.
Наконец какой-то селезень зазевался. Он только еще начал хлопать крыльями, чтоб
подняться с воды, как я врезал дробью ему под крыло. Утка, скрежеща крыльями,
ушла.
Селезень бил крылом по воде совсем неподалеку, надо было перепрыгнуть ручей,
чтобы достать его. В азарте я позабыл, что решил поручить это дело Милорду, и
прыгнул.
Я прыгнул с трясинистого берега, и нога, которой я оттолкнулся, призавязла немного,
трясина прихватила сапог, сняла его с ноги наполовину, и пока я перелетал с берега
на берег, сапог отпал с моей ноги и упал в неприятную ржавую жижу.
Очутившись на другом берегу, я не сразу сообразил, что делать: спасать сапог
или бежать к селезню, который все еще бил крылом по воде.
Милорд сообразил сразу. Он кинулся в ржавую жижу, схватил сапог, вытащил на берег
и уложил точно у правой ноги, на которую сапог приходился. Потом пробежал по
берегу, быстро достал селезня и положил к левой обутой ноге.
А к полудню попали мы в лес — настоящий матерый сосняк. Сосны росли на буграх,
и не было больше никаких деревьев — сосны, сосны, а на открытых солнцу песчаных
откосах восходил к небу необыкновенный, унизанный синими морозными ягодами можжевельник.

Я разложил костер. Мне хотелось накормить Милорда утиным супом, но, пока я возился
да раздувал огонь, Милорд исчез.
Этого не бывало никогда. Милорд всегда кружился у моего ботинка. Я вдруг сильно
напугался, свистел и кричал, бегал по лесу и, когда вернулся к костру, услыхал
далекий собачий лай.
Это был голос Милорда, и шел он из-под земли.
И только тут я увидел под сосновыми песчаными корнями — нора, ведущая в глубь
бугра.
Я пал на землю, покрытую сосновыми иголками, разбросал маслята и рыжики, которые
мешали слушать, и приник ухом к бугру. Так странно было слышать собачий лай из
глубины земли.
Лай вдруг прервался, послышалось рычанье. Так точно рычал Милорд, когда вцеплялся
в поводок, и я понял, что он отдался мертвой хватке, вцепился под землей в кого-то
и не отпустит ни за что, пока в дело не вмешается чудовищная центробежная сила.
Несколько часов лежал я на земле и слушал его голос, а сделать ничего не мог.
Не было у меня, конечно, никакой лопаты, а если б и была, то какого черта и где
копать?
— Милорд! — кричал я иногда в отчаянии.- Кончай эту ерунду!
Конечно, он меня слыхал, но бросать барсука, а скорее всего это был барсук, не
собирался.
— Ухожу! Ухожу на электричку! — в отчаянии кричал я, но он понимал, что я никуда
не уйду, так и буду торчать на барсучьем бугре до вечера, а потом и всю ночь,
и весь следующий день, в общем, пока в дело не вмешается чудовищная центробежная
сила.
И я решил уйти. Милорд услышит из-под земли мои шаги, поймет, что я и вправду
ухожу. Пусть выбирает: я или мертвая хватка.
Я затоптал с яростью костер. Громко топая, пошел я к ручью. Боже, как же я топал
и проклинал песок за то, что он гудит под каблуком не так гулко, как надо бы.

Милорд появился внезапно и как ни в чем не бывало, просто вдруг выпрыгнул сбоку
из травы. Ухо у него было разорвано, вся морда в крови. Но он не обращал на это
никакого внимания и только лишь веселился, что догнал меня.
Я все-таки подтащил его к ручью, слегка омыл морду, раскупорил патрон, присыпал
раны порохом.
Уже вечерело, и мы пошли к станции через болото, напрямик.
В одном особенном каком-то зеленом и сыром месте Милорд вдруг высоко подпрыгнул.
Опустился в траву и снова прыгнул, как-то странно, боком. Пока я бежал к нему,
он все прыгал на месте.
Это была гадюка. Черная, аспидная. Я выстрелил и перешиб ей шею.
На следующее утро, как всегда, опустил я на пол босые ноги, и Милорд тут же лизнул
меня в пятку.
«Слава Богу,- подумал я.- Не успела укусить».
Я пошел умываться, и Милорд двинулся за мной. Он полз по полу, перебирая передними
лапами. Задние отнялись.
От Красных ворот, которые стояли над нашим домом, я бежал по Садовой к Земляному
валу. Милорда я держал на руках, он лизал меня в подбородок.
— Держите его крепче,- сказал ветеринар.- Зажмите пасть.
Я прижал Милорда к клеенчатому столу, сжал изо всех сил пасть, и врач всадил
ему в живот тупую иглу.
А мама моя названивала в ветеринарную академию, но никак не могла найти человека,
который знал бы, как лечить фокстерьеров от укусов гадюк. Наконец, нашелся человек,
который рекомендовал марганцевые ванны.
Каждое утро Милорд выползал из-под моей кровати и отправлялся на поиски мамы.
Он жалобно скулил, умоляя сделать ему очередную марганцевую ванну.
А я двадцать дней подряд бегал с ним по Садовой к ветеринару. Уколы эти были
ужасны, игла тупа. С трудом удерживал я Милорда.
Ванны и уколы помогли. Лапы постепенно начинали двигаться. Вскоре Милорд уже
кое-как ковылял, потом скованно припрыгивал и в конце концов бегал нормально.
Все вроде бы пошло по-старому, изменилось одно: он не лизал меня утром в пятку,
перестал двигаться рядом с моим ботинком.
Я превратился просто в хозяина собаки, в человека, у которого проживает гладкошерстный
фокстерьер.
Я переживал ужасно. Я понимал, что все пройдет и когда-нибудь Милорд позабудет
ту чудовищную боль от ветеринарной иглы. А Милорд боялся меня. Он думал, что
я вдруг схвачу его и снова потащу на укол.
Да, странная была тогда осень. Деревья в Москве облетели только в конце октября.
Двор наш весь был засыпан листьями ясеня, тополя, американского клена.
Дворничиха тетя Наташа сметала листья метлой в огромные кучи, и Милорду нравилось
залезать в эти кучи листьев. Ему казалось, что там кто-то шуршит.
Он разгребал листья лапами, фыркал, рычал, кидался в охристую глубину. Но листья,
конечно, шуршали от старости, никого в себе не тая.
Я тоже делал вид, что там кто-то есть, и вместе с Милордом накидывался на кучи
листьев, разгребал их, разбрасывал в разные стороны.
Иногда я нарочно запрятывал в листья кусок сахару или сухарик, и в полном восторге
мы находили его.
Не знаю уж, что помогло — время или листья, но, кажется, листья. Однажды я опустил
с кровати на пол босые ноги и почувствовал — пятку мою лизнули. Я так радовался
в этот день, что хотел даже прогулять институт, и надо было бы прогулять и уехать
с Милордом куда-нибудь за город, на Москву-реку, в Уборы, надо было бы перерыть
там и перебрать все опавшие листья.
Но я — по глупости — пошел в институт, а когда вернулся — Милорд встретил меня
во дворе.
Вместе мы обшарили все кучи листьев, нашли куска два сахару, и я побежал наверх,
на третий этаж, обедать. Милорда я спокойно оставил погулять во дворе. Его ведь
все знали во дворе и все любили, а на улицу Милорд без меня никогда не выходил.

Я обедал еще, когда услыхал, что со двора мелкая шпана громко называет по имени
мое имя.
Я выбежал во двор.
— Мужик! — кричала мелкая шпана.- Мужик в серых брюках! Пристегнул его на поводок!
Пристегнул и потащил!
— Туда, туда по Садовой!
От Красных ворот, которые стояли над нашим домом, я бежал по Садовой-Черногрязской
к Земляному валу. Передо мной и за мной вслед бежала мелкая дворовая шпана.
— Вон он! Вон он! Вон он! — кричали они.
Я бежал и не видел нигде Милорда и мужика в серых брюках. Меня обгоняли троллейбусы
и машины, движение огромного города обгоняло меня, тысячи и сотни мужиков в серых
брюках разлетались в стороны. Я понимал, что все кончено и я больше никогда в
жизни не увижу Милорда, и все-таки бежал, а навстречу мне летела в глаза холодная
серая пыль, и я не понимал, что это уже снег. Я бежал по Садовой к Земляному
валу. От Красных ворот.

9 февраля 2003 года русскому писателю, необычно яркого и своеобразного дарования, Юрию Ковалю, исполнилось бы 65 лет.

Он родился 9 февраля 1938 в Москве. По окончании Московского государственного педагогического института (1960) с дипломом учителя русского языка и литературы, истории и рисования работал в сельской школе в Татарии. Во время учебы в институте увлекся искусством фрески, мозаики, скульптуры. Занимался также рисунком и живописью. Подружился со многими деятелями искусства, в числе которых были поэт и бард Ю.Ким, будущий театральный режиссер П.Фоменко и др.

В начале 1960-х годов Коваль начал публиковать произведения для детей. Наиболее известными из них станут Приключения Васи Куролесова (1974), Кепка с карасями (1974), Недопесок (1975), Пять похищенных монахов (1977), Полынные сказки (1987). Во взгляде автора на мир чувствовалась чистота и непосредственность, поэтому созданные им герои — Вася Куролесов, песец Наполеон Третий, картофельная собака Тузик и др. — были любимы детьми. Увлекательные сюжеты (например, Приключения Васи Куролесова написаны в жанре детектива для детей) усиливали интерес маленьких читателей к произведениям Коваля. Писатель был награжден дипломом А.Гайдара (1983), стал лауреатом Всесоюзного конкурса на лучшее произведение для детей (1987).

Вернувшись из Татарии в Москву, Коваль интенсивно работал как профессиональный художник и писатель. При жизни было опубликовано около 30 его книг, в основном детских или, как Листобой (1972) и Самая легкая лодка в мире (1984), предназначенных в равной мере маленьким и взрослым читателям. Коваль подолгу жил в деревне Чистый Дор, описанной во многих его рассказах, и на Цыпиной Горе близ Ферапонтова монастыря (Вологодская обл.). Одним из любимых его жанров стали прозаические миниатюры — как правило, рассказывающие о животных, о явлениях природы и деревенских жителях — дедушке Зуе, Пантелевне и др. Многие из этих миниатюр вошли в книгу АУА, увидевшую свет после смерти писателя. Объясняя необычное название, Коваль писал: «Возможно, в этом слове есть и крик заблудившегося, и ответ успокаивающий, и плач ребенка, и возглас боли, и даже Агентство Улетающих Арбузов. А может, нет ничего, так — белиберда, пустяк».

Произведения, написанные Ковалем для взрослых, были менее известны читателям. После смерти Коваля был опубликован роман Суер-Выер (1996), над которым он работал в последние годы жизни (в 1996 роман отмечен премией «Странник» Международного конгресса писателей-фантастов).

Произведения Коваля переведены на все европейские, а также на японский и китайский языки.

Умер Коваль в Москве 2 августа 1995.

Электронная библиотека AzbukNET 2003-2004гг.