Ольга Арефьева и группа Ковчег

Театр KALIMBA

Алексей Андреев, Мир Тропы. Очерки русской этнопсихологии (отрывки)

Книга, посвященная русским психотехникам и пению. Неправда, что вся мистика и чудеса где-то в Индии или у индейцев-толтеков. На Руси существовало цельное мировоззрение, своя космогония и основанные на ней система целительства, приёмы борьбы и Тропа в сторону выхода из мира коллективных обыденностей. Многие знания были тайными, многие просто утеряны или искоренены. Но кое-какие осколки сохранились по сей день и кропотливо собираются этнографами и энтузиастами. Люди, сейчас занимающиеся этими практиками, живут с нами рядом. Проводят семинары, выезды на природу и постоянные занятия. Это вызывает разное отношение у тех, кто с ними встречался, в том числе и недоверие и неприязнь. Я не буду выносить оценок, не так уж глубоко я знакома с этой системой, но думаю, что знать о ней всё же стоит, и вообще тема мне очень интересна и актуальна. Особенно то, что связано с пением и русским фольклором. Русские «дон Хуаны» — старики, обучавшие Андреева, в большинстве уже ушли из жизни. Книга выпущена и попала ко мне в руки в 2000 году, но в интернете обнаружилась лишь недавно. Я рада возможности послать вам некоторые места этого текста. Вот форум на эту тему: http://dao-nagual.net/forum/forums.php?forum=15 У Андреева (настоящее имя — А.Шевцов) вышел ещё ряд книг. http://telo-sveta.narod.ru/New/Tropa.htm

Ольга Арефьева

. . . Тогда я впервые понял, что Тропа — это иной Мир.

ЭТНОГРАФИЯ

ДУХОВНОЕ ПЕНИЕ СТАРОЙ РУСИ

СТАРИКИ

Все время, пока я был у офеней, я все хотел найти то, на что настроился, и в результате просмотрел многое из того, что мне предлагали. Вот так произошло и с их пением. Поют себе старички и поют. А у меня с детства вместо слуха лишь страх петь. А когда эти проблемы снялись, было уже поздно. И вот теперь нам на новой Тропе приходится все восстанавливать по крохам. Мы сумели разыскать многие из их песен. Впрочем, в их репертуаре было не так уж много особенных песен. Они пели любые песни, которые пелись. Гораздо специфичнее была их манера исполнения. Она-то и есть главная тема этой статьи.

Свое пение мои старички называли Духовным. Я долго не обращал внимания на то, как они пели. Для меня это был своего рода фольклорный довесок к «настоящему», которое я хотел найти. Но однажды летом 1989 года в одной деревушке Ковровского района мне удалось собрать вместе сразу троих, причем одну бабушку, тетю Шуру, я приволок на удачно подвернувшейся машине аж из Савинского района. В какой-то момент они решили спеть на три голоса, «как раньше», но сначала как бы распевались. Благодаря этому я впервые имел возможность не только услышать их «духовное пение», но и увидеть саму систему входа в состояние такого пения. Они запели какую-то народную свадебную песню, которую я пока еще больше нигде не встречал.

. . .

Впервые за шесть лет я услышал, как они поют. Их голоса вдруг начали сливаться, причем, вначале слились каким-то странным образом голоса тети Кати и Похани, хотя я не могу объяснить, что значит для меня «слились». Но другого слова я найти не могу. Тети Шурин же голос, хоть и красивый, несколько дисгармонировал на фоне их совместного звучания. Потом вдруг что-то произошло, и он словно впрыгнул внутрь их совмещенного голоса и слился с ним. Какое-то время их совместное звучание осознавалось мною как слившиеся голоса, но произошел еще один переход, и общее звучание-голос словно отделилось от них и зазвучало само по себе, будто над столом, вокруг которого они сидели, появилось самостоятельно поющее пространство!..

У меня в теле началась мелкая дрожь, словно я трудился до изнеможения на голодный желудок, в глазах начало плыть. Изменились очертания избы, лица у стариков начали меняться, становились то очень молодыми, то жуткими, то просто другими. Я помню, что ко мне из кромешной тьмы пришли несколько раз очень важные для меня воспоминания, но это было почему-то страшно и больно, и я вдруг заметил, что боюсь глядеть на певцов. Я сумел выдержать это состояние только потому, что уже испытывал подобные раньше, при учебе у других стариков. Многие исследователи писали о том, что народная песня магична, но подразумевалось при этом, что она использовалась в магических обрядах. Это верно, но поверхностно. Народная песня — не только сопровождение обряда, она и воздействие. Она одно из магических орудий первобытного человека.

Песня закончилась. Они еще сидели какое-то время, молча улыбаясь, словно чего-то пережидая. И действительно, через некоторое время то ли мое состояние, то ли состояние пространства стало возвращаться к обычному: сначала вернулись на место обои на стенах, потом исчезли, точно растаяли у меня на глазах мои странные воспоминания, и я не смог их удержать… А Поханя сказал:

— Вот, совместились…- и велел подавать чаю.

— Ну вы дали!- не выдержал я.

Они засмеялись, и тетя Катя объяснила мне, накрывая на стол:

— Это еще не песня. Это совместное пение… храмовое! А мы тебе просто споем, на голоса.

На вопрос, почему она это пение назвала храмовым, она ответила:

— В Храме так петь надо. Некоторые песни… Я тут же попытался выяснить, в каком храме:

— В христианском? В церкви?

— Не знаю…- с недоумением ответила тетя Катя.- В каком же еще? Мы иногда в церкви так пели… Где ж еще?.. Иногда на гулянье…

А Поханя добавил, засмеявшись:

— Это они так баловали девками. Соберутся так-то компанией девок и пойдут на службу в церковь. Там как запоют, они и подхватят, да переведут на себя! Все и поплывет в храме, головы кружатся! Мы специально парнями, кто понимал, смотреть ходили… Никто не понимает, чего они делают, а они довольны. Идут, хахалятся! Их любили, просили петь…

— Нас все время просили,- подтвердила тетя Катя.- И батюшке нравилось. Мы как придем в церкву, он сам подзовет Лушку, чаще всех Лушку звал, помнишь, Шур?

— Совсем не помню,- ответила тетя Шура.- Разве Лушку? Полюшку, поди?

— Да Лушку, Лушку! И меня было подзывал, и прямо прикажет: чтобы пели сегодня! Мы и поем, нам чего — молодые девчонки! Храм иной раз пропадет…

— Как пропадет?- мне почему-то вспомнилась тьма, из которой приходили стершиеся воспоминания, и я в этот момент осознал, что не скажи тетя Катя слов про пропадающий храм, я бы и тьму эту никогда больше не вспомнил.

— Так…- странно ответила она.- Плывет, плывет все… стены исчезнут потом… как тьма наступит… Люди из глаз исчезать начинают, у батюшки лики пойдут… Некоторые падали, другие молются про себя, ничего не видят… в молитве…

— Да, да!- подхватила вдруг тетя Шура.- Батюшка потом все про Страшный суд рассказывал!

— Вот ты оттого и петь боишься,- неожиданно сказал ей Поханя, а тетя Катя закончила:

— А нам все смешно! Девчонки!..- и без перехода начала новую песню.

Сначала они опять слились, «совместились», как это у них называлось, и я ожидал, что все повторится. Но после того как появилось совместное звучание, их голоса начали проявляться внутри общего звучания и «порыскивать», выводя свои собственные мелодии. Общее звучание как бы обнимало отдельные голоса, они текли в нем, как сплетающиеся струи внутри общего потока. «Соплетаясь», голоса создавали удивительно сильный душевный настрой. Это была какая-то рекрутская песня. Меня захватило настолько, что к глазам подкатили слезы. Я крепился, сколько мог, а потом разрыдался. Я очень хотел сдержаться, мне было стыдно, но в результате рыдания стали по-детски безудержными. Старички не прервали пения, только тетя Шура села рядом со мной и гладила меня по голове… Я долго не мог вернуться в норму и, хоть и знал, что мне лучше всего было бы пройти, условно говоря, сеанс Кресения, и убрать причины моих слез, напрочь отказался от помощи. Уже значительно позже я понял, что это было связано с теми провалами тьмы, из которых приходили воспоминания во время первой песни, и эти старички действительно не смогли бы мне помочь. Тех же, кто смог бы, уже не было… С какого-то мгновения ученичество заканчивается, и ты все должен будешь делать сам и нести за себя полную ответственность!.. Никто из них даже не попытался настоять на своей помощи.

Вот так я впервые познакомился с древним русским Духовным пением, которое, если верить рассказам стариков, досталось офеням от скоморохов, а те, возможно, хранили его еще с того времени, когда по всей Руси Великой стояли другие Храмы!.. Около двух лет расспрашивал я потом о технических особенностях этого пения, не надеясь когда-нибудь запеть самому.

. . .

Если рассказывать об офенском пении подробнее, то начать придется с того, что существуют способы управления собственным звучанием. Я не оговорился: не звучанием голоса, а звучанием себя. Для духовного пения ты должен уметь звучать практически любой частью своего тела.

Это — беззвучное звучание, если позволительно так выразиться. Звучит все-таки голос, но звук идет и обычными путями и сквозь ту часть тела, которой ты поешь. Ты ощущаешь это дрожью в звучащем месте и одновременно изменением голоса и можешь передать эту дрожь в ту же часть тела поющим вместе с тобой. Но этим воздействие такого пения не исчерпывается. И ты сам, и окружающие погружаются в беззвучную часть потока, голосовая часть становится дополнительной. Поющие перестают отслеживать музыкальную правильность пения — со стороны явственно слышно, что мелодия нарушается, она словно плавает. Изнутри же это никак не заметно, разве только ты совсем не вошел в пение. В этом нарушении Меры есть какой-то высший смысл, воспринимаемый как победа Лада…

. . ..

Духовное пение, очевидно, создавалось как обрядовая работа для выявления нечистоты сознания, наличия в нем помех и их вычищения. Сознание мыслилось не только сложносоставным, но еще и имеющим внутреннюю организацию, то есть управление. Его внутренние составляющие назывались Медным, Серебряным и Золотым царствами, в центре которых находились Столы или Ядра сознания. Исходя из того, что тело — створожившееся сознание, офени сделали вывод, что звук издается не голосом или веществом, а сознанием, пусть створожившимся. Следовательно, можно заставить звучать любое сознание, используя для этого легкие. Видимо, именно из этого предположения родилась система «пропевания», как это называлось, прогуживания ядер сознания и его слоев. Для того, чтобы это получилось, надо не только знать устройство человеческого сознания, но еще и видеть его в деталях, а так же понимать, что такое прогуживание или гудощничанье.

Слово это этимологически, очевидно, связано с наименованием скоморохов — гудошники или гудочники. Обычно исследователи связывают это с гудком — простенькой скрипочкой, на которой играли скоморохи. Общаясь с потомками скоморохов, я понял, что существовало и противоположное мнение — гудок был назван так, потому что он, как и гусли (происходящие от того же корня «густи», то есть гудеть), был инструментом гудошников для внешнего выражения, передачи нутряного гудения. Гудение же, в том смысле, в котором его понимает Духовное пение, было первомузыкой, извлеченной из твоего нутряного гудка, или песней и игрой души.

Если ты гудишь сознанием, то рождается звук, если движением, то твоя песнь будет игрой, скажем, воинской или пляской. Тогда тебе подвластны тела людей, и ты творишь сказку о Гуслях-самогудах, а люди пляшут, не в силах остановиться. Если ты пропускаешь этот свет сквозь тело силы, то рождается чародейская песня, такая, например, как кобенье. Тогда тебе подвластны тела животных, и ты можешь прорицать Судьбу. И все это ступени жреческого обучения, насколько я понимаю.

. . .

Тут надо сразу сказать о том, что многое из показанного ими в то время мною никак не воспринималось как относящееся к пению. Все это совместилось в более-менее цельную картину значительно позже. То же самое прогуживание я сначала воспринял как необычную подготовку плясуньи к пляске — Поханя брал тетю Катю за руку и прогуживал ее через каждый пальчик, точно играл на свирели. Потом она плясала для меня какой-то плавный и очень сильный по воздействию танец, связанный, очевидно, с замужеством, потому что Поханя сказал про него: «По красоте плачет…» («Красота» произносится с ударением на первом слоге). Сразу расспросить подробнее у меня не получилось, а потом все словно стерлось, я даже слов не мог подыскать, когда вспоминал этот пляс.

Когда мы с Поханей ходили в лес, он учил меня айкать. Для меня это было интересно, потому что очень сильно напоминало те звуки, которыми охотники посылали за зверем гончих, когда я еще охотился. В айканьи употребляется всего четыре слова: ай, ой, эй и поть. Из них создается весьма своеобразная мелодия. Начинается с громких повторяющихся: «Ай-Йай-Йай»,- потом ты начинаешь частить,- «йа-я-я-я-я-я-я-я»,- и без перехода выходишь на «Е-аааАааАааАААЙИ». Переборы в конце, которые я попытался передать чередованием прописных и строчных букв, означают своеобразный горловой перелив. Именно горловой, и Поханя неоднократно это подчеркивал, что его задача вообще — раскрыть горло. «Ой» поется сходно, только с тем отличием, что имеет свойство в конце переходить на ту же третью часть, что и у «аи». Эй;’ поется примерно по той же схеме, что и «аи», только сильно сокращая первую часть и почти сразу переходя к короткому перебору. «Поть» же состоит из двух частей. Сначала долгий перебор: «Поть-поть-поть-поть-поть-поть»,- а потом сходное с завершением «аи» горловое: «По-о-О-о-О-о-О-о-О-О-О-ТЬЭ». Другим названием для этого было «посыл».

Обычно он заставлял меня айкать, когда мы еще только выходили за деревню и шли полями. Это жутко неудобно, и я не мог это делать без смеха. Все время казалось, что кто-то услышит и посмеется. Тогда Поханя заставил меня каркать в ответ любой пролетающей или каркающей вороне. Я не сразу оценил это упражнение.

Пока вы вдвоем, гораздо легче издать любой «неприличный» звук, то есть звук, за который другие люди тебя могут осудить. Вдвоем у тебя всегда есть возможность оправдаться тем, что вы дурачились. Когда ты один, такое оправдание для тебя не существует. Нельзя дурачиться в одиночку. Дураком можно быть только в обществе других людей. Не задавались вопросом, что значит дурачиться?..

Когда я попробовал каркать в одиночестве, просто идя по лесной дороге, это стало потрясением. Горло мое буквально перехватывало чем-то, крутило в узлы, сжимало, звуки не шли, все время казалось, что сейчас из-за ближайшего поворота или просто из-за деревьев выйдет кто-нибудь и неодобрительно на меня посмотрит, а то и хуже!.. Только стоящая перед глазами картина того балагана, который из карканья устраивал сам Поханя, поддерживала меня. А он мог завестись и так раскаркаться, что все окрестное воронье тучей кружилось вокруг нас или же следовало за нами всю дорогу, перелетая с дерева на дерево. В одиночестве же в первый раз мне потребовалось часа полтора, не меньше, чтобы у меня получилось хорошее карканье, чистый горловой звук с опусканием в сердце, ярло и живот. Впрочем, карканье вещь сложная и, в зависимости от задач, которые ты перед собой ставишь, может перейти и в небный звук.

Однако обучение всему этому шло как бы походя, и только после моей просьбы научить духовному пению Поханя заговорил о ядрах сознания. Сказав мне в ответ на просьбу, что «сердцем я свечу» и, следовательно, помех нет, он словно усомнился в своих словах через какое-то время и сказал, что придется учиться вабить.

— Конечно, ты светишь, и сердцем и ярлом… но, если петь, тут еще сила нужна…

Что такое вабь, я знал еще по охотничьим временам. Вабить — это выть волком, чтобы подманить его. Но самому мне этого пробовать не приходилось, поэтому я буквально зажегся от интереса:

. . .

— Ну, да. Это ты его зажигаешь… а можно гуднуть — звучать, то есть, заставить. И при пении сердечном сквозь него гудут, и при вабеньи. Ну, это, конечно, зависит от желания. Если волка подманить, можно и горлом… молодых, например. А вот если обернуться… да и просто других в пении удержать, чтобы не выпадали, тоже гудеть надо и сердцем и ярлом.

— Погоди, Поханя,- прицепился я,- ты сказал обернуться?..

— Обернуться?- он сделал вид, будто не помнит или не понимает меня.

— Обернуться, обернуться!- настаивал я.

— Ну, ладно, потом… много чего старые люди рассказывали… потом. Может и сказал. Ты сейчас голос раскрывать пришел, так вот смотри, сердцем гудишь вот так,- он загудел, но тут же прервал, указав пальцем на горло,- Я начну отсюда и поведу вниз,- он провел пальцем по срединной линии груди до солнечного сплетения,- А ты следи в своем теле.

Он загудел. Сначала я просто слышал его гудение, потом вдруг почувствовал дрожь в собственном горле. Он набрал воздуха и еще подержал гудение здесь. Затем он начал медленно опускать палец с горла на грудь, и я действительно увидел, что звук начал опускаться в его теле вместе с пальцем. И что меня поразило, дрожь в моем теле тоже стала опускаться. Неожиданно для самого себя я открыл рот и стал негромко гудеть вместе с ним. Он кивнул мне, не останавливаясь. Звук медленно опустился за грудную кость и пришел как раз в то место, которое я зажигал светом, и которую Степаныч и Дядька называли Сердцем, а мой дед Середой. И тут же пространство вспыхнуло белесым светом и поплыло вокруг меня.

Какое-то время Поханя удерживал звучание в Середке, а палец напротив этой точки, и мы гудели совместно, прерываясь лишь для того, чтобы набрать новую порцию воздуха. Затем его палец начал так же медленно опускаться ниже к солнечному сплетению. Это я уже, скорее, почувствовал внутри, чем увидел, потому что все вокруг вдруг начало меркнуть. Костер стал контрастным, словно нарисованный, а Поханя то пропадал, то появлялся снова, но совсем с другим лицом каждый раз. Я скосил глаза, посмотрел на тетю Катю и чуть не потерялся: вместо нее за мной наблюдала молодая красивая девчонка, которой я боялся, потому что почему-то посчитал ее колдуньей… Но мысли мои тут же оборвались, потому что загудело и завибрировало солнечное сплетение…

— Матерый волк должен быть ярым и лютым,- услышал я слова Похани и понял, что уже какое-то время гужу один. Я тут же напугался, что не удержу состояние, и сорвался — голос стал колебаться, как пламя свечи, и не хватило воздуха. Я перевел дыхание и остановился. Обычное видение медленно вернулось ко мне. Довольно долго я боялся, что голова будет кружиться, и я упаду, но все обошлось.

— Ну, ладно,- сказал Поханя,- наигрался?

— Да, вроде, хватит уже,- честно признался я,- Башка гудит… похоже, по завязочки.

— Тогда… — он посмотрел на тетю Катю, а потом подмигнул мне,- покажу одну вещицу… и идите домой тогда… по головешке возьмите только… чтоб темно не было в лесу-то.

— А ты?- спросил я, видя, что бабка молчит.

— Меня не ждите, я еще… поброжу… Пойдем.

Он вывел меня все на ту же дорогу и велел спуститься вниз.

Теперь луна была точно вверху над холмом, и его фигура была хорошо освещена на взгорке. Он приподнял руку и показал, чтобы я остановился. Я встал и почувствовал, что меня охватывает легкий трепет от наползающего ночного холодка. Поханя постоял немного на освещенном яркой луной взгорке меж слегка шевелящихся серебристо-черных стен деревьев и поманил меня рукой. Я медленно и спокойно пошел к нему наверх.

Он не двигался, хотя словно бы стал пониже. Ничего не происходило, только вдруг у меня задрожало ярло. Я подумал, что это ночная прохлада пробрала меня, и попытался унять эту дрожь, но тут вдруг на меня обрушилась нарастающая волна жуткого волчьего воя. Я едва удержался на ногах, Идти вперед не было никакой возможности, и я замер, позабыв себя. Поханя присел, пуская звук вниз по склону холма, а потом вой начал подыматься вверх, в небо, и у меня пришло ощущение, что я словно подымаюсь вместе с ним, а пригорок уходит из-под ног. Я хотел понять это, хотел включить пропавший разум и начал бороться с охватившим меня страхом. Но в этот миг тьма словно взорвалась там, где стоял Поханя, и он исчез. Просто пропал из глаз. А в следующий миг дорога была пуста и залита лунным светом. Кроме Похани все было по-прежнему: и холм, и деревья, и луна вверху… даже вой все еще звучал каким-то образом в пространстве! И он звучал, пока… у меня хватало воздуха. Только тогда я понял, что это мой вой! Почему-то я знал, что должен довести его до конца, удержал в этот раз колебания и из последних сил закончил, как учила тетя Катя.

Потом мы с ней еще посидели в молчании у костра, слушая, как со всех концов мира лают и воют деревенские собаки, и, так и не дождавшись Похани, побрели домой, дымя головешками. Я, честно говоря, еле волочил ноги.

По дороге до меня вдруг дошло, зачем Поханя велел нам взять головни, и я, пожалуй, даже с возмущением, спросил у нее:

— Теть Кать! Так это мы на себя, может, всех окрестных волков созвали?!

— Ну,- возмутительно спокойно ответила она.

— Как ну?!- уже почти разозлился я, догадываясь где-то внутри, что ничего страшного в действительности не происходит, а я просто нервничаю от переутомления.

Она, видимо, поняла мое состояние и своеобразно успокоила меня:

— Ну, придут. Ты же айкаешь! Отправишь обратно.

— Как, как?! Повабил — позвал, поайкал — послал?

— А что ты, не хозяин в лесу, что ли?!

Тогда меня поразила сама простота ее подхода, но впоследствии я много думал над ее словами. Мне кажется, именно с них начался настоящий перелом в моем отношении к тому, чему я учился. До этого я, несколько лет общаясь с нашими русскими знающими стариками, видел не их, а каких-то замаскированных даосских или буддийских мастеров, даже не замечая за своим восприятием этой погрешности. А тут мне вдруг стало ясно, что за всем этим угадываются следы древнейшего магического искусства, имя которому Кобь, а родина — Россия! И пропала необходимость внутренне приукрашивать старичков, приписывать им для пущей важности и собственного оправдания чуждые им образы. Мне ведь очень хотелось, когда я к ним шел, чтобы скрывающееся за ними знание было сопоставимо с Востоком. А тут вдруг стало само собой ясно, что оно и в самом деле сопоставимо, но только совсем другое! Мы так привыкли к собственной культуре, что наш глаз отказывается различать в ее обыденности следы былого величия и подлинной древности. Нам, русским, нужно стать чуточку иностранцами или научиться пристально приглядываться к самим себе. А о коби надо говорить отдельно.

. . ..

Тот же Поханя заставлял меня проделать еще одно очистительное упражнение для раскрытия голоса. Мне кажется, оно прямо вытекает из предыдущего, хотя и на совсем другом уровне. Обучая духовному пению, старики исходили из того, что поет в человеке Душа. Песня, пение — ее естественное состояние. Душа поет, и ее нельзя научить петь. Просто добавь ей голос, и это будет песня. По крайней мере, люди именно это и считают Песней! Нужно только убрать помехи, и тогда она запоет твоими устами. Как выявить помехи — ясно. Надо петь и наблюдать за сбоями. Это не вопрос для тех, кто знаком с Кресением. Но вот что петь!

Раз поет душа, то подсознательно предполагается, что петь надо, что называется, «душевные» песни. И рождается ложь. Петь надо то, что поется. Начинать следует с той песни, что сама вертится на уме. Это наверняка какая-нибудь дрянь, которой ты стыдишься, но она поется. А это значит, что твоя душа поет ее и плевать хотела на нравственность или приличия. Наши ожидания от души, что она должна петь что-нибудь «высокое и светлое» — всего лишь скрытая потребность занять более высокое место в обществе, поближе к свету и солнцу, которым чаще всего оказывается правящая личность — князь мира сего.

Душа на самом деле даже не поет, а звучит всем своим естеством, но, к сожалению, доступно ей не так уж много — все естество человека связано мусором. В ее распоряжении лишь крошечный гвор еще сохранившегося свободного сознания. Если и он будет загажен, про человека еще живого (то есть с душой) будут говорить: бездушный человек. Иными словами — человек без души для песни, хотя и с душой для зла. Поэтому нечего удивляться, что наши души поют какое-то дерьмо. Сколько места для души осталось, столько и песни! Хочешь, чтобы полилась настоящая песня — освобождай душу, освобождай звучащие пространства сознания.

Для этого придется сбросить стыдливость и выпеть из себя всю дрянь, которая просится на язык. Уверяю, как только вы это себе позволите, вы испытаете подлинное наслаждение. Более того, ваши слушатели будут радоваться вместе с вами, будто вы им подарили откровение! Я сам, помню, когда стал учиться петь у Похани, пел только: «Раз пошли на дэло я и Рабинович! Рабинович выпить захотэл!..» и «Протекала речка, через речку мост, на мосту овечка, у овечки хвост!» Хвост, кстати, у нее в конце песни отваливался. Изрядная дрянь из студенческой поры, но зато как покатывались мои старички! Когда ты поешь то, что действительно само идет из твоей души, даже если это хлам, люди вокруг радуются. Не всегда исполнению, чаще тому, что нашелся дурак, который сам себя не стесняется. Но радуются всей душой, потому что души всегда отзываются на встреченную душевность! Попробуйте.

По мере выпевания гвор поющего сознания будет расширяться, и начнут приходить все более широкие песни. Про наших предков, про прежних русских говорили, что у них раздольные песни. Это значит, у них были очень широкие души, то есть очень ясное сознание.

. . .

— Потом, потом сядешь и повспоминаешь. А сейчас, значит, пора пощупать самому,- сказал он и начал освобождать комнату для борьбы.- Вставай, вставай в любки!

Любки, на любки — чисто Владимирское обозначение русского кулачного боя. Любая драка может идти «на любки», то есть не на смерть. Но то, чем владел Поханя, было вполне самостоятельным видом этого боя, возможно, с довольно древними корнями. Во всяком случае, его самого учили деды. Мы с ним частенько занимались любками прямо в этой горнице, поэтому я поднялся и встал напротив него.

— Давай, борись,- велел он.

Я начал осторожно приближаться. С ним я не рисковал действовать напропалую.

— Да ну! Чего ты ходишь?! Борись давай как следует — я не буду ничего делать. Ну, не расшибай только сильно, если бросишь.

Я понял, что он просто хочет что-то показать, и осмелел. Стараясь быть поточнее, я подобрался к нему и сделал захват правой за его левую руку поближе к плечу, как бы для броска через бедро. Точнее, мне показалось, что сделал, потому что, хоть он и не убрал свою руку, но моя словно провалилась сквозь пустоту и я повалился назад.

— Да не бойся, не бойся, хватай сильнее!- подбодрил меня Поханя.

Не понимая, как же это я так оконфузился, я вскочил на ноги и сделал захват левой за его правую, а правой за шею и упал сквозь все ту же пустоту вперед, едва успев подставить руки, так что даже отбил ладони об пол. Тут уж я понял, что что-то не так, и начал действовать с предельной осторожностью, но быстрее. И при каждом входе в захват оказывался в пустоте, которая хлестко била меня об пол. С какого-то момента я уже не надеялся провести бросок и бился лишь за то, чтобы не упасть, устоять на ногах. Мне все казалось, что теперь я понял и у меня получится. Но не получилось раз двадцать, если не больше. При этом сам Поханя даже не делал попыток меня не то, что бросить, даже подтолкнуть слегка. Он только смеялся, а потом начал спрашивать:

— Понял? Ну, понял? Видишь ее? Нет? Да?

«Ее» я не видел, но какое-то понимание у меня начало появляться. Наконец я не выдержал и спросил его:

— Да кого видеть-то?

Тогда он отодвинулся от меня и показал на свою грудь, даже постучал по ней:

— Смотри! Плотная штука? Я кивнул.

— Потрогай!

Я потрогал, даже постучал по ней кулаком.

— Очевидно?

— Очевидно.

— А я тебе говорю, что это пустота!

— Как?

— Так! Это и есть основная западня, в которую нас ловит мышление. Очевидность — это только человеческое мнение, а не закон! Не закон природы! Это твое личное право — верить в нее или не верить. Вот ты веришь, что тело плотное,- он еще раз постучал по груди,- и ты плотный. А я не верю! Я просто вижу пустоту — и я пустой! Я — пустота! Ну-ка возьми меня!- и он опять начал двигаться вокруг меня, и его тело исчезало, точно тая, из моих рук. В любках эта работа называется пустеньем, но говорить о ней надо особо.

В тот раз, вернувшись от Похани домой, я действительно долго просидел, вспоминая все, что мне говорили про очевидности.

ДЯДЬКА

Когда-то в детстве я слышал, как моя бабушка пела песню про «Девку-семилетку». Я вспомнил об этом только очень много лет спустя, когда ее спели однажды Дядька и его жена тетя Нюра. Пели они ее не совсем так, как звучала она у меня в памяти, а сейчас на Тропе ее поют тоже по-другому. Очевидно, песня бытовала очень широко, почему и известно так много разночтений. Чтобы было понятно, о чем речь, я приведу текст, близкий к тому, что пели они. Для начала разговора я воспользуюсь самым кратким из найденных мною вариантов.
Это из собрания Шейна «Великорус в своих песнях, обрядах, обычаях, верованиях, сказках, легендах и т.п.»:

Как по мосту, по мосточку
Шла девка семилетка,
За девушкой сын купецкой:
«Постой, девка семилетка,
Загадаю три загадки,
Изволь девка отгадати:
А что ростет без кореньев?
А что цветет без алаго цвету?
А что шумит без буйнаго ветру?
— Растет камень без кореньев,
Шумит вода без буйна ветру,
Цветет сосна без алаго цвету [8, с. 213, N8470; 813].

— Это, наверное, самая старая песня, которую я помню,- сказал я, вспоминая бабушку, когда песня отзвучала. Дядька не упустил возможности «запрячь меня в работу» и тут же спросил:

— А о чем она?

— О деревенской жизни, наверное…- не очень уверенно ответил я.

С этого и начался разговор об очевидностях.

Для полноты понимания мне придется добавить к песне недостающие в этом варианте куски. У того же Шейна другая запись заканчивается словами:

«Отгадала ты, девица, отгадала,
Уж и быть за мною, быть моей женою».

Этот вариант записан Афанасьевым, и открывает в сборнике Шейна раздел «Песни-загадки», вероятно, из-за своей эпичности, а значит, вероятной древности. Есть смысл привести его [8, с. 213, N8470; 812]:

«Загадать ли тебе, девица, шесть загадок?»
— Отгадаю, сын купеческий, хоть десяток.
«Уж и что это, девица, краше лета?
Уж и что это, девица, выше леса?
Уж и что это, девица, чаще рощи?
Уж и что это, девица, без коренья?
Уж и что это, девица, без умолку?
Уж и что это, девица, без ответу?»

— Краше лета, сын купеческий, красно солнце,
Выше леса, сын купеческий, светел месяц,
Чаще рощи, сын купеческий, часты звезды,
Без коренья, сын купеческий, крупен жемчуг,
Без умолку, сын купеческий, течет речка,
Без ответу, сын купеческий, судьба Божья.

Что сразу бросается в глаза — это стилистическое и смысловое сходство с духовными стихами и «Голубиной книгой». Я бы уточнил это мое ощущение словами составителей сборника русских народных духовных стихов XI-XIX веков «Голубиная книга» Солощенко и Прокощина: «Многие из «первообразов» древних духовных стихов наверняка не сохранились. Традиция отбирала и шлифовала лишь то, что в любых условиях жизни отвечало не всегда осознаваемой потребности в вечных ценностях» [9].

Как проговорит Володемир князь,
Володемир князь Володемрович:
«Ино ой же еси, сударь,
«Перемудрый царь Давыд Евсеевич!
«Ты скажи-ка-ся нам, проповедывай:
«Отчего зачался у нас белый свет,
«Отчего зачалось солнце красное,
«Отчего зачался светел месяц,
«Отчего зачались зори ясныя,
«Отчего зачались звезды частыя,
«Отчего зачались дожди сильные,
«Отчего зачались ветры буйные?»

Я привожу этот отрывок из Бессоновских «Калек перехожих» по книге Федотова «Стихи духовные» [10].

Чей поиск выше, для меня совершенно неважно, и язычество для меня здесь лишь символ древности этого поиска. Ясно одно, вопрос об устройстве Мира — отнюдь не привилегия интеллигенции. Он был органично присущ самой русской народной культуре. И второе — вопрос этот, похоже, не был умозрительным философствованием на досуге. Есть основания считать, что он был прикладным на уровне устроения сельской общины!

Для того чтобы это доказать, мне придется привести еще тексты. Во-первых, в некоторых вариантах песни о «Семилетке» вместо купеческого сына появляется совсем другой человек — старик (привожу этот отрывок на память):

По муравце по зеленой
Бяжит девка-семилетка,
А за нею старый дедка.
«Постой, девка-семилетка,
Загадаю три загадки.
Отгадаешь — умна будешь,
Не сгадаешь — дура будешь!»

Во-вторых, нам придется заглянуть еще и в мир «неразрешимых или трудных задач»:

В реке девка платье мыла,
Звонко колотила,
Звонко колотила,
Сухо выжимала.
«Душечка молодчик!
Сошей мне башмачки
из желта песочку.»
— Кралечка девица!
Напряди-ка дратвы
из дождевой капли.
«Душечка молодчик!
Сошей-ко мне платье
Из макова цвету,
Прострочи-ко строчку,
Не прорви листочку.»
Кралечка девочка!
Напряди-ка ниток
Из белова снегу [8, с. 215, N8470;.-819].

То же самое мы видим в сказках про «Семилетку», которая отвечает на все неразрешимые задачи царя подобными же ответами и становится «умной», то есть царицей. Но это не единственные сказки об испытаниях семи-восьмилетних девочек. Я потому и использовал слово Мир, говоря о трудных задачах, что весь фольклор буквально наполнен этим и в отношении мальчиков, и в отношении девочек. Начиная с духовного стиха о Егории Храбром и кончая Афанасьевской «Василисой Прекрасной», все говорит нам о том, что русский крестьянский мир обладал своей вполне осознаваемой и глубоко разработанной педагогической системой, очевидно, уходившей корнями в древние инициации или институты жреческого ученичества типа ведической Упанаяны. Память о ней со временем разрушалась, и все виды переходных испытаний постепенно смешались в народном представлении в нечто единое. При этом мы явно видим в этих сказках и песнях два вида испытаний для девочек: испытания совершеннолетних и испытания семилеток. Признанные совершеннолетними выходят замуж. Подобные обряды и ритуалы описаны достаточно подробно. Но семилетних замуж не выдавали. Значит, в этих песнях и сказках о семилетках следы еще одного обряда-испытания. О чем же песня?

Это было давно и очень для меня сложно. Я не в состоянии вспомнить точно слова Дядьки и частенько вынужден буду передавать его мысли своими словами. Но с чего началось, я помню точно:

— Как по-твоему, почему девка будет дурой?- спросил он меня.

Я даже пришел в замешательство, настолько ответ казался очевидным:

— Но там же все сказано… Не отгадаешь…- я пожал плечами и развел руки.

— Как на экзамене?- подмигнул он мне.- Не ответил, оценки плохие — значит, не умен?

— Ну, в общем, да.

— А не обидно?- задал он вопрос, которым снова поставил меня в замешательство.- Что? Все справедливо? Хорошие оценки, значит, умный, плохие — дурак.

— В общем, да,- повторил я.

— Ты действительно дурак. Ты путаешь причину и следствие. Если ты дурак, то у тебя будут плохие оценки. А сами оценки к тебе не имеют отношения, оценки — это не твое качество!

Я согласился.

— Так с какой стати девка будет дурой, если не ответит на вопросы?

— Ну да! Если она умная,- обрадовался я новому пониманию,- так она умная — ответит или нет! А если дура, так дура!

— Молодец,- похвалил Дядька.- А зачем дед тогда их задает?

— Какой-то экзамен, все-таки,- ответил я, подумав.- Наверное, все-таки проверяет, умная она или дура.

— Значит, он ошибся и неправильно задал вопрос? Значит, ему надо было сказать: дай-ка я тебя проверю?

— Ну, что-то типа этого…

— Это простые люди, они — что видят, то поют,- безапелляционно заявил он и замолчал.

Сначала я ждал продолжения, потом понял, что он ждет чего-то от меня.

— Ты хочешь сказать, что он сказал то, что хотел сказать?- наконец дошло до меня.

— Да, но там не хватает одного слова. Он его выпустил. Просто потому, что всем, кто тогда был рядом, все было и так ясно. Для всех своих это очевидно, а для нас теперь непонятно. Какое слово он выпустил?- он подождал, ожидая от меня ответа, потом сказал сам.- Не сгадаешь, дурой будешь счи-тать-ся!

— Считаться…- непроизвольно повторил я за ним и тут же спросил.- Кем?

— Вот это вопрос! Это уже хороший вопрос! А как по-твоему?

Я отрицательно помотал головой — ответ был на языке, но как-то расплывался, и я не мог найти точного слова.

— Всеми своими,- выручил меня Дядька,- Наши должны знать такие вещи, как «Отче наш»! Знаешь, что сделало нас людьми? Не речь и не прямохождение. Свойство! Не будь свойства, мы могли бы быть зверьми или богами… ну хотя бы святыми — это же тоже не люди — но мы сделали выбор! Мы должны быть такими же, как все наши — люди. Это страшный выбор, не выберешь правильно — и тебя убьют. Хотя бы затравят. Свои имеют право убивать чужих. В этом суть свойства. Вовсе не во взаимовыручке. А тайна свойства… у свойства есть тайна! Тайна свойства в ее ответах. Ты обратил внимание, как легко она отвечает? Что ростет без кореньев? Камень! Для тебя камень ростет без кореньев? Нет, не ростет. Он для тебя вообще не ростет. А для нее ростет!

Теперь ведь даже дерево не так растет, а когда-то и камень был живым. Думаешь, почему бабам не велят на камнях сидеть? Брюхо надуть может,- он засмеялся. — Ты присмотрись, как она отвечает. Для тебя камень растет?

-Нет.

— Это очевидно! А для нее?

— А для нее очевидно, что растет!

— Так что за экзамен он ей устраивает?

— Похоже, он проверяет, знает ли она очевидные вещи…- еще не совсем уверенно ответил я.

— Да!- подхватил Дядька,- Вот это и есть тайна свойства. Свои — это те, кто живет в одном мире, в нашем мире. А это значит, видят мир одинаково. Настоящий мир нельзя видеть одинаково. Он только для тебя! Его, правда, можно видеть настоящим… Но зато его можно заменить миром из одинаковых очевидностей! Тогда он называется Лопоть.

Я помню, что следующей мыслью, буквально потрясшей меня, было, что если это так, то мы живем в придуманном, иллюзорном мире. Я ее едва не высказал, но осекся в последний миг, когда понял, насколько избитым является мое откровение. Потом мы несколько вечеров посвятили обсуждению этой темы. Я постоянно возвращался к ней и задавал вопросы, а Дядька рассказывал.

ОЧЕВИДНОСТИ

Дорога в сказку лежит через неведомое, через тайну, но на пути к ней стоит очевидность. Очевидность внушает ищущему: погляди, здесь все так ясно, что никакой тайны просто не может быть! Тайна где-то там, но только не здесь. Это так очевидно, что даже скучно! И при этом именно она-то, эта самая очевидность, и является входом в неведомое. Надо только усомниться!..

Мы не можем понять законы этого мира именно из-за очевидности того, за чем они скрыты. Действие или эффект настолько очевидны, что никакой возможности усомниться просто нет! Однако, очевидно то, что стоит как образ перед глазами, а не сами скрывающиеся за образом вещь или явление. Образ же мы создаем сами, когда познаем это в первый раз. Но при первом столкновении с Неведомым глубина нашего познания ограничена достаточностью для достижения цели, то есть решения задачи, которую мы перед собой ставили. А задача эта чаще всего очень конкретна и ни к какому познанию как к таковому отношения не имеет. Познание происходит попутно, как нечто второстепенное на фоне бытовых целей. В итоге оставшийся образ поверхностен, но именно он теперь для нас всегда с очевидностью характеризует явление.

Надо сразу оговориться, что это самая простая, условно говоря, элементарная Механика мышления, основание, на котором будет выращена целая система очевидностей, составляющая наш Образ мира. Но для этого в процесс придется вмешаться более сложному уровню человеческого мышления — мышлению Свойства и отобрать «стандартный» набор очевидностей для всех «своих», то есть членов определенного сообщества.

Из всех «механизмов» ума очевидность не случайно становится этим основанием для общения с миром. Она есть отражение на уровне мышления основного принципа ведания — непосредственного видения, знания. Да она и есть видение, но искаженное. Искажение происходит не в «механике» ума, а на уровне постановки задач. С измельчанием целей автоматически мельчает глубина восприятия мира. И ты погружаешься в плотный слой обычного, того, чем живет общество, то есть свои. Очевидность — норма существования обычного человека, человека обычая. Очевидность на самом деле есть подмена жизни, та броня, что не подпускает к ней. И то, как не подпускает, тоже своего рода механика доступная изучению.

Мы можем говорить о Мире очевидностей, являющемся основой для Мира случайностей. Мы, люди, совершаем множество суетливых движений. Это множит случайность, непредсказуемость, бессвязность нашей жизни и нашего мира. Но за этим маревом непредсказуемого, случайного стоят законы мира, на которые мы своими случайными движениями никакого воздействия оказать не можем. Более того, когда нам нужно совершить Поступок, мы вольно или невольно обращаемся к действиям, предписываемым законами. Тогда это действие становится неслучайным и в силу этого ведет к движению и изменению нашего положения в мире. Вся остальная суета, какой бы быстрой и обильной она ни была, ни к каким изменениям не ведет. Это осознают все люди хотя бы на уровне ощущений и стараются опираться на законы, как на источники настоящей силы. Но вот найти эти источники удается далеко не всем.

Как проявляются законы мира для нас? В виде того, что бесспорно. Вот это качество бесспорности и шутит с нами злую шутку с названием человеческая доля. Законы бесспорны потому, что ты ничего не можешь с ними поделать, они есть и их не оспорить. Общество же, общественное мышление создает целую категорию явлений сознания, с которыми не принято спорить, потому что они сами собой разумеются! Само собой разумеющееся и есть очевидность. Но само собой разумеющееся разумеется без тебя! Более того, даже без разума! Оно жестко связано с разумом по принципу его обязательного выключения там, где обнаружит. А это означает, что разум не применим к Очевидностям. Очевидности нужно знать помимо разума. Но что такое разум, и как знать помимо него?

Разум — это способность ума познавать мир, изучать познанное, делать из этого выводы и принимать решения о действиях. И все это в образах.

В отношении очевидностей это не работает. Экономичнее, как говорили в Тропе, рачительнее извлечь готовый образ из памяти, а не из восприятия. Исследовать же очевидности настолько напрасная трата времени, что гораздо проще и выгоднее помнить все очевидности своего мира, как своего рода таблицу умножения. Иначе говоря, применять принцип Само-собой-разумения — это значит действовать бездумно в целях экономичности.

Проверки разумом очевидностей делались так часто и приводили к настолько повторяющимся ответам, что общество (общественное мышление) считает бессмысленным повторять их и даже осмеивает подобного исследователя как глупца, дурака. (Тема дурака, пожалуй, требует специального исследования с точки зрения Науки мышления).

Однако, однозначность очевидности подтверждается только множественностью проверок ее другими людьми, постоянно приводивших к одному и тому же результату. Это означает, что если за очевидностью и прячется какой-то закон, то никого не интересует, могут ли у него быть другие проявления. Попытки их поиска осуждаются на основании того, что многие пытались, и ничего не вышло!

Иными словами, в основе очевидностей лежит общественное Мнение, которое должно управлять не только поведением людей, но и расходованием их сил, чтобы силы эти не разбазаривались зря, а шли на поиск пользы для общества, для своих. То есть на достижение смыслов, потому что основной вопрос осмысления — это: что это мне дает? Какова польза?

Очевидности — это узлы сетки осмысления Мира, закрепленные общественным знанием и охраняемые общественным мнением. Иначе, это те основы, на которых зиждется наше мировоззрение или наш Образ Мира.

Очевидности лежат слоями образов, прикрывая узлы сетки смыслов, которую «умный» человек может прозревать. Еще глубже, под сеткой смыслов, спрятаны законы мира, которые в общем-то есть основа для смыслов. Но видеть их сквозь все эти слои не под силу и «умному» человеку. Какова механика этих искажений?

Если мы бросим камень, он упадет на землю. Падение камня неизбежно. Является ли это смыслом? Нет. Камень падает бессмысленно, но закономерно. В его падении проявляется закон притяжения земли или, для народного понимания, закон тяжести: тяжелое падает на землю — его тянут тяги земные!

Итак, тяжелое падает на землю. Это очевидность. Как этот кусок очевидностного связывается с узлом смыслов? С-мы-сл-ивание происходит, если мы пытаемся связать это с человеком, с людьми, то есть с «мы», задавшись вопросом: а что это значит для меня, для людей?

И ответ примерно таков: тяжелое падает на землю, значит, не маши руками — не взлетишь! Не прыгай с обрывов и крыш — убьешься! Не птица — не полетишь и не мечтай! Ну, если хочешь, мечтай, но попыток не делай, если жизнь не надоела! Уже проверено дураками!

Смысл обладания знанием скрытого за очевидностью в том, чтобы быть умным и не делать глупостей, что означает всего лишь — не тратить силы зря. Именно этот выбор и предлагается Девке-семилетке: согласна ли ты жить, как все… умные люди. Умные, как это ни странно, оказывается синонимом своих, а Дурак — это человек чужой, странный (отсюда — иностранец). А если учесть, что основные значения слова скоморох — веселый и дурак, то можно в определенном смысле говорить о скоморошестве, как о своеобразном посвящении в дураки, то есть в странные, иные, иноки русской деревни.

Умный человек, благодаря своему выбору, вместе с очевидностями обретает и иерархию ценностей своего общества, иначе говоря, он обретает свое место в мире, а заодно и систему предписаний, как его достигнуть, занять и удерживать. Говоря современно, он запрограммирован с этого момента на всю жизнь. Он теряет свободу, но обретает покой, как ему кажется. На Тропе таких людей называли покойниками, а сквозь обличье умности и свойства видели отсветы древнейшей битвы мирозданья — между добром и злом. Хотя бы потому, что задача очевидностей — отучить человечество думать.

Есть нечто в очевидности, что делает ее потрясающе сильной. Она чуть ли не единственное, что не требует доказательств, рассуждений и даже осмысления, потому что давно осмыслена. Осмыслена тогда, когда стала известна. То есть восприятие очевидности происходит сразу со всеми ее связями. Но как она воспринимается?

Как кажется, зрением, очами. Почему это дает им такую силу и непререкаемость?

Вероятно потому, что у нас нет другого источника знаний о мире, который был бы точнее и полнее, чем зрение. Иными словами, мы зависим от зрения и за это как бы сдаемся ему, платим очень дорогую цену за его услуги — отдаем ответственность за свою жизнь. Что-то типа межличностного общения, но с собственным зрением: «Ну, раз ты мне не даешь выбора, так я буду тогда во всем полагаться на тебя! Но уж тогда, если ты меня подведешь, так это значит, такая жизнь вообще невозможна!» Мы как бы хотели жить по-другому, не завися от зрения в такой мере, но нас словно бы силой засунули в такое состояние, не предоставив выбора, и мы обиделись и специально излишне положились на этого помощника, чтобы он нас подвел. И если это случится, мы обретаем возможность покончить с такой жизнью и затребовать себе более выгодные условия: ведь я же отыграл на ваших условиях, отмучался! Теперь конфетку!

Подтверждением этого, на мой взгляд, является то, что большинство людей отказываются искать другие возможности для восприятия мира. А зачем? Для целей земного существования, то есть для целей этой моей жизни, хватает. Только помнящие и о других жизнях пытаются восстановить свои истинные способности.

Какова же механика очевидного?

Очевидно, что это меньше, а это больше.

Это светлее, а это темнее.

Это острее, а это тупее.

То есть очевидны, в первую очередь, качества вещей. Вещи этого мира сравниваются по качествам. И те качества, которые воспринимаются зрительно, сравниваются с помощью понятия «очевидно». Те же, которые надо сравнивать с помощью других органов восприятия, сравниваются с помощью словесных формул типа: само собой ясно, само собой понятно — из разряда само-собой-разумения или же: это чувствуется, это ощущается. И даже: возьми и попробуй!

Но тут мы приходим к условности языка. Допустим, то, что один раствор явно солонее другого, лишь тогда становится само собой ясным, когда мы договоримся о значении слова «соленость». По мере условности подобные понятия близки к понятию «правое-левое».

Допустим, некто, не знающий различия правого и левого, задает знающему вопрос:

— Какой рукой ты держишь ложку? Знающий ответит:

— Правой.

— Почему ты считаешь, что правой?- может продолжить незнающий.

И тогда вполне возможен ответ:

— Посмотри и сам увидишь!

Но если незнающий будет продолжать допытываться, знающему ничего не останется, кроме как начать договариваться:

— Смотри — эта рука называется правая, а эта левая. Запомнил? Ну-ка скажи мне теперь, в какой руке ты держишь вилку?

Итак, с момента, как только человек это запомнит, понятие «правое-левое» станет для него очевидностью. Почему? Потому что это то, что никаким разумом не распознается, а может только, как данность, храниться готовым зрительным образом в памяти и распознается только в памяти! Точнее, извлекается из памяти как образ-ярлык, заплата, наклейка, которая нашлепывается на явление природы или вещь, сразу неся и все свое смысловое окружение со всей остальной картиной мира этого человека. А чтобы этот образ обнаружить в памяти, его там надо увидеть. Что означает, что очевидное видно отнюдь не в природе, не в окружении человека, а в его внутреннем видении. И видят очевидности отнюдь не глаза, что означает, что очи — орган не физический.

Ты глядишь на явление мира и знаешь, что это величайшая тайна, потому что оно недоступно твоему разуму. Но это означает, что дальше ты не можешь жить, поскольку ты в замешательстве. А жизнь не ждет! И тогда ты обращаешься внутрь себя и находишь в своей памяти образ того, как надо обращаться с подобными явлениями. Точнее, как принято в нашем обществе разгадывать такие загадки, чтобы прервать замешательство.

Что же такое очевидность? Это мостик, который человеческое мышление перекидывает через дыры в Образе Мира, через провалы в неведомое, в тайну! Можно сказать, что это двери в иные миры, миры, где наше мышление не применимо, и куда опасно соваться, как считает житейская мудрость человечества.

Не ходите, дети, в Африку гулять! Это заклинание звучит над землей уже много тысячелетий, вероятно, с момента рождения человека современного. Ну, а если все-таки идти, то надо быть готовым. Готовым к чему и как? С этого вопроса заканчивается обычай и начинается магия.

Очевидности — мостики над неподдающимся познанию — дают возможность продолжить мышление, а значит, и существование. Это их прямая задача. Но есть и нагрузка. Каждый народ применяет очевидности. Однако, поскольку очевидности не связаны с законами природы, то есть с истиной, и даже скорее призваны перекрыть эти законы, лечь поверх их заплатами, то их содержание становится необязательным. Лишь бы только они осуществляли задачу мостика — связывать разорванный поток мышления. А это значит, что каждый народ может позволить себе создать свой набор очевидностей, отличающийся от очевидностей других народов для тех же самых явлений природы. И тем определить своих и выделить себя из чужих. Иначе говоря, набор очевидностей народа становится орудием определения свойства и, следовательно, должен вводиться в мировоззрение «наших» с самого детства и проверяться на всех возрастных экзаменах-инициациях.

Очевидности впитываются членом общества в несколько этапов. Первый можно назвать бессловесным или детским. Дите познает мир телом, оно как бы осваивает сам образ человека, который избрало для будущей жизни. Загадки-задания, которыми оно проверяется в этот период, отражены в так называемом детском фольклоре. Это всяческие пестушки, потешки и прибаутки, цель которых — обучить и проверить, как ребенок владеет телом. Например, рассказывая про Сороку-белобоку, младенцу поочередно загибают и разгибают пальчики, так что он начинает их узнавать и использовать осознанно.

Когда ребенка учат ходить, задают вопрос:

— Ножки, ножки,
Куда вы бежите?
— В лесок по мошок:
Избушку мшить,
Чтобы не холодно жить [12, с. 115].

Или ребенка заставляют плясать, держа за ручки:

Аи, деточка, попляши,
Твои ножки хороши,
Нос сучком,
Голова крючком,
Спинка ящичком [12, с. 114].

То же самое относится и ко всем известным «Ладушкам», которые, если их выполнить со всеми полагающимися движениями рук ребенка, являются просто великолепным детским оздоровительно-гимнастическим комплексом. И всюду один и тот же принцип — задание или вопрос — обучение или проверка усвоения. Я ограничусь этими примерами, потому что материал тут настолько огромен, что требует отдельной большой статьи.

Заканчивается первый этап с признанием за ребенком пола и первым постригом-посвящением в мальчики или в девочки. В традиционной культуре это происходило приблизительно в два-три года. Можно считать, что этим признавалось, что ребенок сдал экзамен на человека. Теперь он еще должен был стать своим.

Этому посвящен следующий возрастной этап до семи лет. В загадках ему соответствует основной корпус вопросов об устройстве мира. Причем, если взять загадки древние, условно говоря, этнографические, то бросается в глаза, что они неразрешимы. Их может отгадать только тот, кто знает ответ. Это загадки об устройстве Нашего, Своего мира! Это инструмент народной педагогики, с помощью которого воспитывались и проверялись на знание очевидностей свои. Кстати, количество загадок во всех традиционных обществах ограничено всего несколькими десятками. Очень вероятно, что это означает, что для проверки на свойство нужно знать всего несколько десятков очевидностей об устройстве мира. С чем это связано — с тем, что мир был «проще», или же изустное знание мифологии и фольклора заменяло излишние проверки?

Приведу для примера несколько традиционных загадок из статьи Цивьян «Отгадка в загадке: разгадка загадки?» [13]:

Сам жиляный, ножки гляняны, голова маслина = Лен.
Я, Петров, имею восемь углов, четыре уха и два брюха = Корзина из лыка для хлеба и сена.
Стоит дед с милю длины, с версту толщины = Печь.

Я умышленно расположил загадки по степени возрастания свойства и убывания возможности искать ответ, вспоминая реалии жизни. При этом еще надо учесть, что русские загадки отразили все-таки стадиально довольно поздний этап развития общественного мышления. Среди загадок охотничьих народов запросто можно встретить что-нибудь типа: Белый старик трубку не курит = Луна; и т.п.

Обучение свойству и знанию очевидностей «устройства мира» происходит уже не индивидуально. Ребенок оказывается в игре, а с определенного возраста и в хороводе, где понятие «видеть — узнавать как правильное-неправильное» закреплялось порой даже с жестокостью через насмешку и издевку. Не буду останавливаться на этом слишком подробно, приведу только один текст из второго выпуска журнала «Живая старина» за 1902 год. Это песня «про невозможное», под которую казаки Восточного Забайкалья плясали пляску «Парочка».

Где это виданное,
Да где это слыханное,
Чтобы курочка бычка принесла,
Поросеночек яичко снес,
Тутусеночек за печку унес,
Кобыла цыплят выпарила,
Жеребенок раскудахтался,
Безрукий яйца покрал,
Голопузый за пазуху поклал,
А глухой-то подслушивал,
А слепой-то подглядывал,
А немой караул закричал,
Безногий на побег побежал! [14]

Именно этот экзамен-посвящение и описывает песня о «Семилетке», в которой появляется старик. Но когда семи-восьмилетняя девочка решает трудные задачи Бабы-Яги или Морозко в сказках типа «Василисы Прекрасной», мы видим задачи другого типа. Это явно экзамен, но в нем появляется кое-что новое, кроме знания «устройства мира». В.Я. Пропп считал, что задача этих испытаний — проверка добродетелей, которые позволяют овладеть магическими силами. Но что такое добродетели? По сути — это всего лишь соответствие личности определенным требованиям общества. С психологической точки зрения, смысл этих испытаний — проверить, знает ли отрок, как поступать правильно. Правильно, значит, в соответствии с Правилами. Знание же правил, правильность поведения и есть основной признак свойства, регламентируемый следующим типом очевидностей — очевидностями поведения или добродетелями. И это, на мой взгляд, следующий этап народной педагогики. Сказка, описывая семи-восьмилетних девочек, просто стянула в один узел два посвящения-экзамена.

Следующий этап в обучении и познании Мира совпадает с подготовкой к браку и идет с семи-восьми до двенадцати-пятнадцати лет. В древности брачный возраст был меньше, чем сейчас, но не надо думать, что наши предки только и мечтали, как бы пораньше оженить свое детище:

Не доноска меня матушка родила,
Да родила, да родила, да родила,
Не дороска меня матушка женила,
Молодая та жена невзлюбила,
Заманила не доростка по малину,
Привязала недоростка ко березке…[15, с. 631, N8470; 114].

Это из «Собрания разных песен» Михаила Дмитриевича Чулкова. О другом виде неравного брака — со стариком — напоминать не буду. Важно одно: необходимость подготовки к браку не просто осознавалась народом, а и воплощалась порой на уровне учебы и особого обряда-посвящения. Иногда он воплощался в специальный обряд-празднование совершеннолетия девицы, как это описано Зелениным [2, Обрядовое празднество совершеннолетия девины у русских]. Иногда по результатам негласного «экзамена», который проводило все общество, и в первую очередь, девическое сообщество, девушка-подросток просто допускалась на Беседы или в Хоровод. Так сказать, принималась в число своих остальными девушками-невестами. Я хочу верить, что где-то сохранялось и специальное обучение жреческого типа, следы которого, как мне кажется, и сохраняются в названных сказках.

Во всяком случае, ему тоже посвящен целый комплекс загадок и задач, разбивающихся на два типа: очевидности правильного поведения и тонкости знания устройства мира.

К способам обучения очевидностям правильного поведения или добродетелям я бы отнес и «корильные песни» типа:

А я где была,
Да что видела!
Сын на матери
Все дрова возил!

А также загадки и задачи, которые можно назвать неразрешимыми. Они тоже связаны с очевидностями, но другого типа. Их можно назвать Исключениями из правил. Ничто не ростет без кореньев, кроме камня! Ничто не свищет без голосу, кроме ветру! Все цветы мне надоели, кроме розы!.. Знание исключений — это уже признак изощренности. Знающий исключения не просто принял решение стать своим, он уже столько вложил в это решение, что стал защитником свойства и готов передавать его дальше. Поэтому ему можно позволить вступить в брак, рожать детей и обучать их свойству. Таков обычай!

Родился, женился, умер! Вот таким видится современному человеку традиционный мир. Скучно и нудно. Мы живем интереснее. Вот только непонятно, почему нам так хочется в сказку? В их сказку! Наши современные сказки, до тех сказок все-таки не дотягивают. Может быть, вся эта предопределенность была зачем-то нужна? Хотя бы затем, чтобы из несвободы тянуло к очищению, свободе, Духу? Или чтобы хотя бы было, откуда сбежать?

Можно ли противостоять свойству и миру очевидностей? Вопрос личный. Петь или не петь? Играть или не играть? Мечтать или не мечтать? Я не взялся бы ответить на этот вопрос.

Во поле поле трава да мурава,
У пана на сенях вдова молодая,
Вдовушка по сеничкам похаживала,
Пялечки в ручках понашивала,
Сватался за вдовушку с Москвы дворянин
Сказывал житье, бытье, богачество,
Сто дворов крестьян, да село в барышах,
Думаю подумаю нейду я за нево,
Разумом раскину не быть делу так,
На войну поедет, покинет меня,
Грамотку напишет то слезы мои,
Во поле поле трава да мурава,
У пана на сенях вдова молодая —
Вдовушка по сеничкам похаживала,
Пялечки в ручках понашивала,
Сватался за вдовушку гостиной сын с Москвы,
Сказывал житье, бытье насад да корабль,
Думаю подумаю нейду я за нево,
Разумом раскину не быть делу так.
За море поедет, покинет меня,
Грамотку напишет то слезы мои,
Во поле поле трава да мурава,
У пана на сенях вдова молодая,
Вдовушка по сеничкам похаживала,
Пялечки в ручках донашивала,
Сватался за вдовушку с Москвы скоморох,
Сказывал житье, бытье волынка да гудок,
Думаю подумаю пойду за нево,
Разумом раскину быть делу так,
Он не уедет, не кинет меня,
Некуда ехать коль нужды в нем нет,
Буду я жити все вместе с дружком,
Сыталь не сыталь всегда весела,
Пьяналь не пьяна скачи да пляши,
Званаль не званаль всегда во пиру,
Чья су такова скамарохова жена [15, с. 599-600, N8470]

Книга переиздана в 2009 издательством «Роща Академии».
Купить эту и другие книги автора можно на сайте издательства:
http://roscha-akademii.ru/shop/section.php?id=45
Отрывки публикуются с согласия издательства.