Ольга Арефьева и группа Ковчег

Театр KALIMBA

Майя Кучерская. Современный патерик (отрывки)

Эту чудесную книгу рекомендую читать от начала до конца. Какой-то тёплый и глубокий след она оставляет, но и насчёт заставить задуматься — тоже всё в порядке. Пожалуй, глубоко понять её тонкий юмор и любовную наблюдательность может только человек, поварившийся в православии. Как и фильм «Остров» — доступен по-настоящему лишь тому, кто видел и участвовал, не понаслышке знает, как оно на самом деле бывает.
Я рада, что в постоветском литературном пространстве миновал, наконец, период засушенности, когда писали либо злобно — «о попах», либо елейно — «о батюшках». А верующие — люди живые, с недостатками и самоиронией, с многообразными талантами, и нестандартными ситуациями в жизни.
Вышла книга в 2005, а мне её недавно подарили на день рождения (кстати, признавайтесь, кто?).
Я для рассылки выбрала несколько рассказиков, которые меня особенно пронзили. На этих сайтах много отрывков: в чем-то подборки пересекаются, но в целом отличаются. Читать больше тут:

http://vkams.narod.ru/Supp/kucherskaya.htm
http://www.krotov.info/library/k/kyerkeg/kuchersk.html
http://www.pravaya.ru/book/3118?print=1

Ольга Арефьева

Из предисловия
Вниманию читателя предлагается собрание веселых и грустных, смешных и трогательных историй из жизни современных православных. Историй, в сюжетах и языке которых прослеживаются традиции Лескова и Бокаччо. Это взгляд на представителен духовного сословия и их паству как на простых людей, которым ничто человеческое не чуждо, но на образе жизни и манере поведения сказывается их принадлежность к православию.
Чтобы не попасть впросак при чтении Майи Кучерской, нужно заглянуть в словарь.
И лучше бы дважды.
Сначала узнать, что патерик — это свод новелл о деяниях христианских монахов, а также собрание их нравоучительных высказываний. И тогда-то вот, убедившись, что лукавая авторская подсказка скорее сбивает с толку, чем помогает пониманию, попробовать все же не рассердиться на фамильярничающую со святыми отцами писательницу, но еще и еще разок побродить по словарным угодьям. Чуть-чуть терпения, и искомый смысловой ключик к этой книжке обязательно обнаружится.
Станет ясно, что перед нами не что иное, как фацеции — жанр, может быть, не столь духоподъемный, как патерики, зато не менее душеполезный. И безумно занимательный, что и обеспечило ему кратковременный, но бурный успех у читателей и слушателей на переходе от Средних веков к Новому времени.
Фацеции прославили флорентийца Поджо Браччолини, разошлись в переводах и подражаниях по всей Европе, побывали и в России, где их часто называли смехотворными повестями.
А затем исчезли.
Веры — подчеркну это особо — писательница почти не касается. И лишь изредка, в немногих новеллах легким дуновением дадут о себе знать и ее неподдельная набожность, и ее восхищение святыми чудесами, и ее преклонение перед теми в Церкви, кто истинно заслуживает преклонения.
А главное — написала с любовью. С той безоговорочной снисходительностью, с тем состраданием и сочувствием, с какими мы относимся к своей семье, к своим родственникам и близким, которые и грешны, конечно, и несуразны порою, и раздражение могут вызвать и желание подтрунить, а все равно любимы — потому что свои, близкие.
Сергей Чупринин

1
Трапезовали. Вдруг отец Феопрепий полез под стол. И залез, и сидел там среди грубо обутых ног братии. Ноги не шевелились. Тогда Феопрепий начал лазать и дергать всех снизу за рясы. По смирению своему никто не упрекнул его. Только один новоначальный инок вопросил с изумлением: «Отче! Как прикажешь понимать тебя?»
— Хочу быть как дитя, — был ответ.

2
Старец, о котором известно было, что он прозорлив, поручил послушнику срубить тополь, росший прямо посередине монастыря. Послушник, желая постичь прикровенный смысл просьбы, сказал: «Батюшка, а зачем его рубить-то?»
— Лергия замучила, внучок. От тополиного пуха, — ответил старец и чихнул.
— Будьте здоровы, — сказал послушник и побежал за электропилой.
Ибо обладал даром рассуждения.

14
Увидев у своей кельи толпу страждущих мирян, отец Паисий бросился бежать. Резво кинулись за ним страждущие, кто-то схватил было его за кончик мантии, да упустил.
Долго бегали они так за непослушным духовником, помяли уже две монастырские клумбы, но догнать не умели и до того расстроились, что пошли жаловаться на отца Паисия игумену.
Игумен же, выйдя на крыльцо, поманил отца Паисия толстым пальчиком и говорит ему на ухо:
— Что ж ты, братец, бежишь от своих духовных чад, а?
— Не от них, отец, но от духа тщеславия, — отвечал запыхавшийся отец Паисий.

16
Отец Доримедонт объелся шоколадом. Шоколад ему прислала в посылке мама, и, идя с почты, отец Доримедонт потихоньку случайно все съел.
Вечером он лежал, держась за живот, и не мог уснуть.
Братия, жалея его, водила вокруг его кровати хоровод и пела монастырскую колыбельную. Но отец Доримедонт по-прежнему был уныл.
— Глядите, он держится за живот, — заметил один из иноков. — Наверное, заболел от подвижничества. Принесу-ка из холодильника шоколадку, чтобы сделать ему утешение!
— Только не это, — простонал отец Доримедонт с ужасом. — Дай мне лучше глоток подсоленной воды.
Услышав это, братия подивилась образу его жизни и увеличила пост.

21
Рассказывали про авву Аверкия, что часто он натыкался на стены и разные предметы, имея много синяков на теле и даже лице, ибо ум его был занят созерцанием.

34
Отец Иоанн куда-то засобирался. Отнес библиотечные книги в библиотеку, постирал носки, заштопал все дырочки на рясе, вычистил ботинки.
— Уж не бежать ли ты собрался? — поинтересовалась у него братия. — Уж не домой ли, к матушке с батюшкой?
— Туда, — признался отец Иоанн с улыбкою. — Везде хорошо, а дома лучше, — добавил он и в ту же минуту испустил дух.

35
Старец гулял около монастыря в лесу. Вдруг смотрит — на дороге стоит девочка с котенком в руках и горько плачет.
— Почто плачеши, чадо?
— Вот, дедушка, котенок мой сорвался с дерева и помер.
— Этот что ли? — спросил старец, тыкая пальцем в мертвого кота.
— Этот, — кивнула девочка и зарыдала еще громче.
— Да он же просто притворяется! А ну, отвечай: кис-кис-кис, ты ловить умеешь крыс?
Животное не шевелилось.
— Ах так! — рассердился старец. И выпучив глаза, закричал:
— Ну, тогда я тебя сейчас съем!
Котенок так напугался, что от страха воскрес, жалобно замяукал и спрятался к девочке за пазуху.

39
Пасха наступила в конце апреля. Всю ночь отшельник Феофан молился, а под утро услышал, что в окна к нему стучат клювами птицы. Он вышел на улицу. На поляне перед его избушкой собрались все лесные звери — медведи и волки, лисицы и зайцы сидели рядом и сквозь прозрачные сумерки глядели на него.
— Христос воскресе! — проговорил старец, и, склонясь к мохнатым мордам, похристосовался с каждым. Затем обнимал по очереди все деревья вокруг, целовал стволы и все повторял: «Христос воскресе! Христос воскресе!»
— Воистину воскресе! — звучало в ответ.

3
— Батюшка, мой сосед по парте надо мной смеется, щиплется прямо на уроке. Говорит: «Петров наломал нам дров», и разные другие дразнилки.
— А ты от него пересядь. Но с большой любовью.
— Батюшка, вот я пересел, а он все равно на переменах дразнится.
— А ты ему ответь твердо, резко, можно даже грубо. Но с большой любовью.
— Батюшка, я ему ответил, а он опять. И дерется.
— А ты размахнись и как следует дай! Но с большой любовью.

Неумеха
Один батюшка вообще ничего не умел. Не умел отремонтировать храм, и храм у него так и стоял пятый год в лесах. Не умел с умом заняться книготорговлей, выбить точки, запустить книжный бизнес.
Не умел отвоевать себе домика причта или хотя бы помещения под воскресную школу. У него не было нужных связей, щедрых спонсоров, десятков и сотен преданных чад, не было машины, мобильника, компьютера, e-mail-а и даже пейджера. У него не было дара рассуждения, дара чудотворения, дара прозорливости, дара красивого богослужения — служил он тихим голосом, так что, если стоять далеко, ничего не было слышно. И чего уж у него совершенно не было, так это дара слова, проповеди он мямлил и повторял все одно и тоже, из раза в раз. Его матушку было не слышно и не видно, хотя она все-таки у него была, но вот детей у них тоже не было. Так батюшка и прожил свою жизнь, а потом умер. Его отпевали в хмурый ноябрьский день, и когда люди хотели по обычаю зажечь свечи — свечи у всех загорелись сами, а храм наполнил неземной свет.

Комплексный обед
Однажды отец Павел, уже старенький и полуслепой, попал в большой город. Вместе с одним митрополитом он отслужил там службу. Митрополит дал отцу Павлу денег на обратную дорогу, и они расстались. До поезда оставалось время, и отец Павел решил пообедать.
Заходит он в кафе, а девушка за стойкой говорит ему:
— А вы, дедушка, лучше уходите, вы плохо одеты.
И смотрит на его ноги. А на ногах у отца Павла — валенки, когда он уезжал из своей деревни, стояли морозы, а приехал в город, наступила оттепель, и с валенок на пол натекли лужи грязи. Пальто у батюшки тоже старое, ношеное, и чемоданчик в руке — вытертый, со священническим облачением внутри. Девушка, видимо, решила, что это какой-то бродяга. Отец Павел ушел.
Приходит в другое кафе, больше похожее на столовую, ему говорят:
— У нас тут комплексные обеды!
— Что ж, — отвечает отец Павел, — это хорошо.
Поставил у ножки столика чемоданчик, взял поднос, получил на него комплексный обед — первое, второе и компот. Поставил обед на свой столик, только собрался поесть — забыл ложку с вилкой. Пошел за ложкой с вилкой, возвращается — а за его столиком сидит какой-то мужчина и ест его первое. Вот тебе и комплексный обед. Сел отец Павел напротив и ни слова не говоря начал есть свое второе. Съел второе, хлеб по карманам разложил, а компот с тем мужчиной поделили поровну.
Тут мужчина встает и идет к выходу. Отец Павел глянул невзначай под стол — а чемоданчика-то и нет! Тот жадина украл. Съел половину его обеда, да еще и чемоданчик унес. Встал отец Павел из-за стола, побежал за вором, вдруг смотрит — стоит его чемоданчик. Только у другого столика. И обед на нем нетронутый. Перепутал! А мужчины того и след простыл. Тут у отца Павла даже голова заболела — вот ведь какой человек смиренный оказался, ни слова не сказал, когда отец Павел половину его обеда съел!

Отец Артемий
Батюшка Артемий окончил филологический факультет Московского государственного университета имени великого русского ученого и просветителя Михаилы Васильевича Ломоносова. Едва батюшка открывал уста — шелковистые травы ложилась на землю, благоухающие цветы приклоняли головки, высокие и крепкие деревья роняли плоды, птицы небесные складывали крылышки и примолкали, не смея продолжать свои сладкие, чудные песни, звери лесные, косматые и хвостатые, останавливали поспешный бег, принюхивались и шевелили в благоговейном
недоумении ушами, рыбы морские замирали и только изредка всплескивали хвостом и пускали пузырик. Люди записывали батюшкины проповеди на диктофоны, видеокассеты, издавали его книжки тысячными тиражами. Некоторые же соблазнялись и терли виски.
— А просто, — говорил один любящий отца Артемия раб Божий, — батюшка от большого напряжения и великой своей занятности забыл все русские слова и употребляет древнерусские, потому что по старославянскому и древнерусскому у него в университете были одни пятерки. И если поставить при батюшке переводчика, все сразу станет хорошо. Скажет батюшка «Памятовать должно, что надлежит нам отряхнуть от стоп своих прах безбожия, а наипаче гордости и пагубнейшего самомнения». А значит это, что нужно перестать грешить. Видите,
как все просто! И соблазняться тут не о чем.

Правильный выбор
У одного батюшки дар был, от Бога. Все еще только правый придел ремонтируют, второй год крышу починяют, занавесочкой вместо алтарной преграды прикрываются, а у него уже серебряные купола сияют золотыми звездами, в иконостасах иконы шестнадцатого века, а придел один даже новый выкопали и освятили, под храмом, подземный такой придел, для особых случаев. Кто-то только отвоевывает у мэрии домик для причта, а у него таких домиков уже четыре — один для причта, другой для воскресной школы, третий — для мальчиков-сирот, четвертый — приют для одиноких старушек. В каждом домике — антикварная мебель, кресла вольтеровские, мраморные полы, хрустальные люстры — взирая на красоту рукотворную, вспоминает человек и о красоте творения Божия, а там, глядишь, и о самом Творце. С домиками разобрался, купил три магазина, все тоже православные, в одном облачения продают, в другом книжки церковные, в третьем — соевые продукты, на случай больших и малых постов. С магазинами разобрался — купил конюшню. Чтобы прихожане катались по праздникам на лошадях, не унывали зря, друг на друга не жаловались. Ну, где конюшня, там и площадка с аттракционами — выстроили свой миниатюрный Диснейленд, с русскими святыми вместо Микки и Дональда.
Со святыми разобрался — начал строить православный бассейн, чтобы было куда окунуться после изнурительных великопостных служб или, наоборот, скачек и катаний на каруселях. Выстроили бассейн, поставили рядом сауну. Поставили сауну — нужен православный спортзал. Выстроили спортзал, нужны тренажеры. Купили тренажеры, нужна православная гостиница. С конференц-залом. Потому что гости из-за границы повалили валом, набираться у батюшки православного пастырского опыта. Построили православную гостиницу, понадобился православный
аэродром. Построили аэродром, запустили чартерных рейсов несколько десятков, в двадцать шесть стран мира, и у батюшки, само собой, свой православный самолетик маленький, но и вертолет, конечно, тоже, обозревать владения, опять же, катать гостей.
Правда, некоторых гостей сильно укачивало, для них, — что не сделаешь ради ближнего, — прорыли канал к Москва-реке, организовали паломнические круизы и православный флот. Только по воде все-таки выходило медленно — куда деваться, начали прокладывать православную железную дорогу. Но и дорогу надо охранять от разбойников, случайных людей — организовали свою православную армию, с хоругвями, хором, всем, чем положено. Тут батюшка видит, пора становиться православным президентом, подумал, подумал, но махнул рукой.
Если еще и президентом, служить будет некогда, а я все-таки иерей, по чину Мелхиседекову. Так и не стал президентом, остался батюшкой.

Посещение Божие
Один батюшка был очень бедный. Третий священник в подмосковном храме, какие уж тут доходы. Настоятель, если что и просачивалось, все забирал себе, а после треб требовал со священников мзды. Так что дети у третьего батюшки были одеты в обноски, матушка зимой жалась в осенней курточке, на требы батюшка ходил по морозу пешком, в вытертом пальто, с облупившимся от времени чемоданчиком. Одно слово, нищета.
Тут и случилось с батюшкой Божие посещение. Пришел к нему старый, со школьных времен еще приятель, Яша Соколов. Освяти мне, говорит, дом, ну, а я в долгу не останусь. Настоятеля в тот день как раз в городе не было, и он об этом деле ничего не узнал. Сели они в какую-то хорошую машину, поехали. Вдруг видят дворец. С башенками, балконцами, флюгерами, все как полагается. «Это мой дом и есть», — говорит Яша. Вошли они во дворец, а там все из чистого золота. Люстры, столы, стулья. Только ручки изумрудами и жемчугом инкрустированы. Удивился батюшка, но что ж, начал дворец освящать. После освящения хлопнул Яша в ладоши — из стенки выехал стол с невиданным угощением, винами заморскими, пряниками печатными, второй раз хлопнул — люди вошли, парни плечистые, нарядные девушки. «Это мои друзья», — объяснил Яша и всех пригласил за стол. Многих блюд батюшка не знал даже названия, а многие так и не смог попробовать — не вместилось.
Видит батюшка, Яша вроде расслабился, наливает ему и себя, конечно, не забывает, батюшка его и спроси: «Где же ты, Яша, работаешь?» Яша как засмеется. И долго еще остановиться не мог. Нам, говорит, работать не положено, западло это, ну, понял в натуре, кто мы? «Нет, что-то не понял», — никак не поймет батюшка. Яша и скажи ему: «Бандиты мы, ясно?» «Ясно», — испугался батюшка. «Но ты не бось, тебя мы не тронем, ты мой кореш и нам еще сгодишься». Тут Яша с батюшкой щедро расплатился, кивнул невидимым слугам, и они отвезли батюшку домой.
И пошел с того случая батюшка по рукам: кого повенчает из Яшиных друзей, кого крестит, кому опять же освятит замок, а кого и пособорует после ранения на разборке. Словом, пошел батюшка с того дня в гору. Отстроил новый дом, приодел матушку, деток отдал в частную школу, тоже и им нужно хорошее образование, ну, а себе купил «шкоду» новенькую (только белую, чтобы выглядело поскромней, настоятель-то ездил на «жигулях»). Вскоре, правда, настоятеля сместили, настоятелем стал наш бывший третий батюшка, но видит Бог, он того не искал, как-то уж само так вышло. А бандиты? Ну, и что? Разве они не люди? А отсекать их от благодати Божией — грех, там, глядишь, и покаются, как праведный разбойник на кресте. Так что до скорой встречи в обителях рая!

Благое попечение
Про отца Иоаникия известно было, что у него дар — исповедовать подробно. Исповедуешься у отца Иоаникия — и словно побывал в бане, выходишь пропаренным, чистеньким. Люди записывались к нему на исповедь за двадцать четыре рабочих дня. Варвара Петровна тоже записалась, но все равно стояла в очереди и успела только последней, в пять часов утра. Отец Иоаникий начал задавать ей вопросы.
Не слишком ли много времени тратила на стирку? Не выбрасывала ли продукты? Суп? Кашу? Мандарины? Свеклу? Курицу? Мясо? Редис? Работала ли в воскресные дни? Как именно? Мыла ли пол? Гладила ли? Протирала ли пыль? Чистила ли уши? Не совершала ли грех содомский? Не страдала ли малакией? Случалось ли тайноядение? Мшелоимство?
Исповедь длилась два часа, как раз до утренней службы. Утром Варвара Петровна пришла домой, включила все газовые конфорки, не поднеся к ним спички, и легла на диван прямо в верхней одежде. Но тут неожиданно приехал ее муж: забыл дома документы, вернулся с полдороги. Открыл своим ключом дверь, выключил конфорки, вылил из всех банок святую воду, выкинул в мусоропровод кусочек Маврийского дуба, задубевшую просфорку от мощей великомученицы Варвары, ещё что-то, покрытое пушком плесени, разломал свечи, поцеловал Варвару Павловну в побледневший лоб и сказал медленно: «Еще раз пойдешь туда — убью».
Дорогие братья и сестры! Не забыл бы муж документы, попала бы Варвара Петровна в ад. Будем же благодарить Господа за Его всесвятое и благое попечение о нас, грешных!

Постник
Один батюшка был людоедом. Приходит к нему человек на исповедь, а домой уже не возвращается. Приходит молодая пара венчаться и исчезает навеки. Приносят младенца покрестить — пропадает и младенец, и крестные родители. А просто батюшка их всех съедал. Только в посты все было благополучно, люди у него исповедовались, крестились, соборовались без всяких исчезновений. Благочинный, конечно, знал про эту батюшкину особенность, но всегда говорил, что заменить ему батюшку некем, зато как строго человек держит пост.

Отец Мисаил
1. Отец Мисаил встречался с Анной Ахматовой, был чудесным рассказчиком, говоруном и записывал разные истории про батюшек — документальные, очень смешные. Потом эти истории вышли книжкой, потом стали выходить и переиздания. Читатели присылали отцу Мисаилу благодарственные отклики, телевидение приглашало его поразмышлять о судьбах церкви, газеты брали у него интервью. И все были довольны.
Но однажды отцу Мисаилу приснился странный сон. Будто сидит он за столом, листает свою книжку про батюшек, а в книжке вместо текстов фотографии всех, о ком он писал, и все его герои — в чем мать родила. «Что это такое?» — в ужасе вскрикнул отец Мисаил и захлопнул книжку. Но и с обложки ему погрозил пальчиком один его знакомый священник, при этом опять-таки совершенно голый, произнеся грозно: «Не обнажай наготу отца своего».
2. Вскоре после этой истории отец Мисаил узнал, что у него есть коллега. Из мирян, да еще и женщина! Какая-то Кучерская, которая, как говорили, тоже очень любила писать про батюшек. Отец Мисаил даже прочитал в «Литературной газете» несколько слетевших с ее пера историй и после этого не поленился, узнал ее телефон и позвонил начинающей писательнице.
— Слышал я, что вы, госпожа Кучерская, пишете пасквили на батюшек, — сказал отец Мисаил после небольшого и в общем ласкового вступления. — И даже их читал. Временами смешно, но чаще грустно.
Кучерская же в трепете молчала. Сам знакомец Ахматовой звонит ей и преподает урок!
— Вообще же писать про пастырей — дело опасное и неблагодарное, — продолжал отец Мисаил,- хорошо знаю это по собственному опыту. Так что уж лучше бы вы, матушка, занялись рождением детей. У меня такой возможности нету, а то бы, ей-Богу, бросил писать и начал нянчить детишек: Но вы, вы не забывайте: чадородие намного спасительней, чем писательство.
Подивилась Кучерская такому вниманию к себе и пастырской заботе и от удивления начала рождать детей — одного, другого. Но на втором дело что-то застопорилось. И тут уж ничего не поделаешь: или дети, или батюшки, — так что снова начала она писать свои небылицы про пастырей.
«Жить я без них не могу, — говорит. — Вот и все».
И вот дети в садике, а она целые дни пишет, перечитывает свои истории вслух, бьет себя по бокам, хохочет, подскакивает, а временами горько плачет.

М.: Время, 2005.