Ольга Арефьева и группа Ковчег

Театр KALIMBA

Туве Янссон. Мемуары папы Муми-тролля (выдержки).

— А почему вы, тётенька, — хемулиха, а не муми-троллиха?
— К счастью, и мама, и папа мои были хемулями.
— А их мамы и папы?
— Хемулями! И их папы и мамы были хемулями, и папы и мамы этих хемулей — тоже хемулями и так далее и так далее!
— Как ужасно! Неужели этим хемулям так никогда конца и не будет? Ведь были же когда-нибудь самые первые мама с папой?
— Это было так давно, что нечего этим интересоваться. И, собственно говоря, почему нам должен настать конец?

— Каком-каком? — переспросил Фредриксон с заметным интересом.
И я очень тому обрадовался, потому что впервые услышал разумный, интеллигентный вопрос.

Что племянника зовут Шнырёк и что родители его погибли во время генеральной уборки.

— Разве ты не видел, что там написано: «Вход воспрещен»?
— Конечно, видел, — невозмутимо отвечал Юксаре. — Вот поэтому-то я здесь.

— Папа, — сказал Муми-тролль. — Неужели в то время так неестественно разговаривали? «Представьте себе наше удивление», «к вящему удовольствию» и всё такое.
— Фу! — сказал папа. — Это просто местное наречие.

У меня был родственник, который учил тригонометрию до тех пор, пока у него не обвисли усы, а когда все выучил, явилась какая-то морра и съела его. Да, и после он лежал в морровом брюхе, такой умненький!

— Я ужасно сердита, — объяснила тетка Хемулихи, вытирая пижамой палубу. — А в таких случаях единственное что помогает — уборка.

— Молчать! Ты слишком мал, чтобы курить. Тебе надо пить молоко, это полезно, и тогда лапы не будут дрожать, морда не пожелтеет, а хвост не облысеет. — И, обращаясь к нам, добавила: — Повезло вам, что меня спасли. Теперь я наведу здесь порядок!

— Разумеется, он не раз наводил в коллекции порядок, — отвечал папа.
— И все время изобретал новую систему. Раскладывал пуговицы то по цвету или по величине, по форме или по материалу, а иногда в зависимости от того, насколько они ему нравились.

На следующее утро тетка Хемулихи проснулась в зверски хорошем настроении. Разбудив нас в шесть часов, она протрубила:
— Доброе утро! Доброе утро! Доброе утро! Возьмемся за дело! Сначала небольшое состязание — штопаем носки: я только что заглянула в ваши ящики. Затем в награду за усердие несколько воспитательных игр. Это так полезно. А что там у нас для укрепления здоровья?

И вообще, как обстоит дело с вашим воспитанием? Вы воспитаны или нет? А может, вы так и родились трудновоспитуемыми?

— Любопытно, что бы сказали ваши папы и мамы, если б видели, что вы пьете кофе, — фырчала тетка Хемулихи. — Они бы заплакали!
— Извините, — воскликнул Шнырек, — но мои папа и мама уже не плачут! Они погибли во время генеральной уборки!

— А как стать знаменитым? — спросил меня Шнырек.
— По-моему, довольно легко! Нужно только сделать то, до чего никто другой еще не додумался… Или что-то старое вывернуть на новый лад…

— Не думаю, что быть знаменитым приятно, — размышлял вслух Юксаре. — Может, только в самом начале, а потом это становится совершенно обычным, а под конец от знаменитости голова кругом идет, точь-в-точь как бывает, если долго катаешься на карусели.

Водяное колесо — это ещё куда ни шло, но даже обыкновенная застежка «молния» вызывает у меня недоверие.

— Ведут порочный образ жизни? — очень заинтересовался я. — Что это значит?
— Точно не знаю. Наверно, топчут чужие огороды и пьют пиво.

Никто никогда не слышал, чтобы он говорил неправду, даже если речь шла о его пуговичной коллекции.

Нас всех интересует только одно. Ты хочешь кем-то стать. Я хочу что-то создавать. Мой племянник хочет что-то иметь. Но только Юксаре, пожалуй, живёт по-настоящему.
— Подумаешь, жить! Это всякий может, — обиделся я.

— Видите, я стал белый, как простыня?!
— По-моему, ты такой, как всегда, — сказал Юксаре.

Вся палуба была завалена водорослями, какими-то обломками, ворохами красноватых листьев рдеста и даже упавшими в обморок морскими привидениями.

— Привет! — крикнул Фредриксон. — Дома есть кто-нибудь?
И тут послышался тоненький голосок:
— Нет, никого нет!
— Странно, — заметил я. — Кто же тогда разговаривает?
— Я, Дочь Мюмлы, — отвечал голос. — Только вам нужно поскорее уходить, мне не велено никому отпирать дверь, покуда мама не вернется!
— А где твоя мама? — спросил Фредриксон.
— Она на садовом празднике, — ответил огорченно тоненький голосок.
— Почему же ты не пошла с ней? — удивился Шнырек. — Ты что, слишком маленькая?
Дочь Мюмлы расплакалась:
— У меня болит горло! Мама думает, что у меня дифтерит!
— Открой дверь, — ласково сказал Фредриксон. — Мы заглянем в твое горло, может, это и не дифтерит!
Дверь открылась. Перед нами с красными от слез глазами стояла Мюмла. Шея у нее была повязана шерстяным платком.
— Сейчас поглядим. Скажи «а-а-а»! — велел Фредриксон.
— Мама еще думала, что у меня сыпной тиф или холера, — мрачно пробормотала Мюмла и открыла рот: — А-а-а…
— Никакой сыпи, — сказал Фредриксон. — А горло болит?
— Ужасно, — простонала Мюмла. — Оно у меня срастается, ясно вам? И скоро я не смогу ни есть, ни разговаривать, ни дышать.
— Иди и сейчас же ложись в постель, — ужаснулся Фредриксон. — Мы должны привести твою маму. Сию же минуту!
— Не надо! — воскликнула Мюмла. — На самом-то деле я вас просто обманула. И вовсе я не больна. Меня не взяли на садовый праздник, потому что я вела себя просто невыносимо, даже маме надоела!
— Зачем же ты нас обманула? — спросил ошарашенный Фредриксон.
— Потому что так интереснее! — отвечала маленькая Мюмла и снова заревела. — Мне ужасно скучно!

Мой дядя по материнской линии построил стену в семнадцать километров! Вы бы удивились, если бы познакомились с моим дядей, — весело продолжала она. — Он изучает все буквы и все слова слева направо и наоборот и носится с ними, пока точно не уверится, что хорошенько выучил их. А если слова очень длинные и заковыристые, то он изучает их целыми часами.
— Например, такие, как «гарголозумдонтолог!» — подсказал Юксаре.
— Или «антифилифренсконсумция», — сказал я.
— О-о-о! — воскликнула Мюмла, — возле таких длинных слов ему пришлось бы разбить палатку! По ночам он закутывается в свою длинную рыжую бороду. Одна половина бороды — одеяло, а другая половина — матрац. Днем у него в бороде живут две маленькие белые мышки, им не приходится платить за квартиру, потому что они такие хорошенькие!
— Прошу прощения, — сказал Шнырек, — но мне кажется, что она опять дурачит нас.
— Мои сестры и братья тоже так думают, — хихикнула Мюмла. — Их у меня четырнадцать или пятнадцать, и все они думают то же самое. Я старшая и самая умная.

— Извините, а дикие звери здесь водятся? — спросил Шнырек.
— Гораздо хуже, — прошептала Мюмла. — Пятьсот процентов гостей бесследно исчезают! Просто жуть. Ну, я пошла. Привет!

Когда туманная сирена наконец умолкла, Фредриксон сказал:
— Имею честь поздравить. С первым столетием.
Я тут же сделал салют хвостом и сказал не своим голосом:
— Ваше величество Самодержец, позвольте пришельцу из дальних стран принести вам свои поздравления. Этот миг я запомню надолго!
Король удивленно уставился на меня и захихикал:
— Ваше здоровье! Вы промокли? Что сказал бык? Не собираетесь ли вы утверждать, что никто из вас не свалился в бочку с сиропом? Ах, до чего же весело быть королем!

Под конец Самодержец сошел с трона и крикнул:- Дорогие мои! Дорогие мои бестолковые, шумливые, неразумные подданные! Вы получите то, что вам больше всего подходит, и ничего другого вы не заслуживаете! Наша столетняя мудрость подсказала Нам спрятать яйца в тайниках трех типов. Первые мы устроили в таких местах, где можно запросто cпоткнуться. Это для тех, кто носится без толку, туда-сюда и вдобавок слишком ленив, чтобы искать, — и это выигрыши съедобные. Вторые — для тех, кто ищет спокойно, методично и рассудительно. Это выигрыши, с помощью которых можно что-нибудь мастерить. Ну, а третьи — тайники для искателей с фантазией, кто не любит ничего полезного. Слушайте же, дорогие мои неисправимые, неразумные подданные! Кто из вас искал яйца в самых причудливых тайниках? Под камнями и в ручьях? В верхушках деревьев и в цветочных бутонах? В своих собственных карманах или в муравейниках? Кто нашел яйца с номерами 67, 14, 890, 999, 223 и 27?
— Я! — закричал я с такой силой, что невольно подпрыгнул, и почувствовал, что краснею.
— Иди сюда, бедняга тролль, — поманил меня Самодержец. — Вот тут самые бесполезные призы. Это для фантазера. Тебе навится?
— Ужасно нравится, Ваше величество, — сказал я, задыхаясь от волнения, и уставился как зачарованный на свои призы, 27-й был положительно лучше всех: на подставке из коралла возвышался маленький трамвайчик из пенки. На передней платформе второго вагона был маленький футлярчик для английских булавок. Номер 67 выиграл ложку для коктейля, украшенную гранатами. Кроме того, я выиграл зуб акулы, законсервированное колечко дыма и искусно украшенную ручку от шарманки. Можете ли вы представить себе, как я был счастлив?

— Подождите немного, — попросил Снусмумрик. — Моему папе что — нравилась эта круглая Мюмла?
— Еще бы! — отвечал Муми-папа. — Они носились повсюду вдвоем и хохотали, когда надо и не надо.
— Она нравилась ему больше, чем я? — спросил Снусмумрик.
— Но ведь тогда тебя еще не было, — объяснил Муми-папа.
Снусмумрик фыркнул. Он надвинул шляпу на уши и уставился в окно.

— А я останусь у вас! — крикнула Мюмла. — Пока не вырасту. Послушай, Фредриксон, ты не можешь изобрести что-нибудь такое, от чего мюмлы вырастают ужасно большими?
— С нас хватит и м а л е н ь к о й мюмлы.
— Мама тоже так считает, — призналась Мюмла. А вы знаете, что я появилась на свет в маленькой раковине, и когда мама нашла меня в аквариуме, я была не больше водяной блохи?

Мы привязали к хвосту Клипдасса бумажку с адресом и поцеловали его в мордочку.

— Тогда и я пойду с тобой, — заявила Мюмла.
— Между тобой и Фредриксоном — большая разница, — сказал я тоном, который исказил мою истинную мысль.

Дорогие читатели, в ваших собственных интересах я прошу вас, будьте осторожны с мюмлами. Они интересуются всем и никак не могут понять, что сами-то они интересуют вовсе не всех.

А потом все начинают ссориться, но все равно это гораздо веселее, чем если ссориться не с кем.

— А может всё делаться само по себе? — удивился Шнырек.
— Ясное дело, — мечтательно продолжал Юксаре. — Просто нужно оставить дела в покое. Апельсины растут, цветы распускаются, и время от времени рождаются на свет новые Юксаре, чтобы есть апельсины и нюхать цветы. И каждому светит солнце.

А Дочь Мюмлы заявила, что будет спать каждую ночь на новом месте, чтобы чувствовать себя независимой.

А Дочь Мюмлы бегала где-то, чтобы показать своей маме, какая она самостоятельная.

Никогда не знаешь, какой номер выкинут мюмлы!

— Будьте здоровы!
— Сам будь здоров, — сердито буркнуло привидение. — Призраки ущелий скулят, как бродячие псы, в такую мрачную злосчастную ночь!
— Не могу ли я вам чем-нибудь помочь? — спросил я.
— В такую злосчастную ночь, — угрюмо продолжало привидение, — скрипят забытые кости на морском берегу.
— Чьи кости?
— Забытые кости, — отвечало привидение. — Бледно-желтый ужас скалит зубы над заклятым островом. Берегитесь, смертные, я вернусь в пятницу, тринадцатого, сего месяца.

Привидение нашло железную цепь и звякало ею до четырех утра. Кроме того, нас будил крик совы, вой гиены, шаркающие шаги и стук в двери, наша мебель начала прыгать по комнате и ломаться.

«Роковой час настал, — писало мое милое привидение. — В пятницу, ровно в полночь, в этом пустынном краю раздастся одинокий вой собаки Смерти! Вы, тщеславные слизняки, заройтесь носами в землю, которая загудит от тяжелых шагов Невидимки, ибо ваша Судьба начертана кровью на стене Гробницы! Если захочу, все равно прихвачу с собой железную цепь.
Привидение по прозвищу Страшило».

«Я не могу показать тебе это, пока оно не будет
готово. Ты пришел слишком рано. Мне немножко некогда». Он сказал это, как всегда, вежливо, но каким-то ужасно чужим голосом.

Привидение явилось только в двенадцать и известило о своем приходе, издав трижды протяжный вой.
— Я здесь! — заявило оно. — Трепещите, смертные, час отмщения забытых костей настал!
— Привет! Привет! — сказал Юксаре.
Я пнул Юксаре по лодыжке и вежливо сказал:
— Приветствую тебя, призрак ущелий! Как поживаешь? Бледно-желтый ужас, оскалив зубы, глядит на заклятый берег.
— Перестань меня передразнивать! — разозлилось привидение. —
— Послушай-ка, — сказал Фредриксон, — не мешай-ка спать по ночам. Пугай кого-нибудь другого, ладно?
— Да все другие уже привыкли ко мне, — угрюмо ответило привидение. — Даже дронт Эдвард больше не боится.
— А я боюсь! — крикнул Шнырек. — Я все еще боюсь!
— Очень любезно с твоей стороны! — сказало привидение и поспешно добавило: — Заброшенный караван скелетов воет под ледяным желто-зеленым светом луны!

Я устроил привидению постель в ящичке из-под сахара, а чтобы ему было уютнее, выкрасил ящик в черный цвет и украсил бордюрчиком из скрещенных костей. На обеденной миске я (к большому удовольствию Шнырька) написал: «ЯД».
— Ужасно уютно, — заухало привидение. — Ничего, если я погремлю немножко ровно в полночь?

Мю. Ее имя значит: самая маленькая на свете

Когда я что-нибудь сильно п р е у в е л и ч и в а ю, я всегда и сам в это верю!

— Милая мамочка, значит, у меня опять появились новенькие братцы и сестрички? — вздохнула Мюмла.

— Наш бестолковый старый народ! Сейчас подходящий случай сказать вам несколько глубокомысленных слов.

Добровольный оркестр хемулей грянул гимн Самодержцу, ну вы же его знаете, с припевом: «Теперь-то все вы удивились, ха-ха-ха!»

Дети послушно встали в круг и стали помогать друг дружке расстегивать пуговицы на спине.

— А ты нам почитаешь? — закапризничали малыши.
— Ну ладно, — согласилась Мюмла-мама. — На чем это мы в прошлый раз остановились?
Дети затрубили в один голос:
—…это кровавое… дело… одноглазого… Боба… промолвил…полицейский инспектор… Твигс… и… вытащил… трехдюймовый…гвоздь… из… уха… убитого… это… должно быть… случилось.
— Хорошо, хорошо, — сказала Мюмла-мама.

И морские змеи стояли от радости на голове.

Твердят тебе все время про разных пап, пап, пап, а потом ты вдруг безо всякого предупреждения узнаешь, что у тебя и мама тоже была!

Наконец Клипдасс достал скомканное письмо и с важным видом заявил:
— Тетка Хемулихи научила меня писать. Я знаю почти весь алфавит!
Все буквы, кроме в, э, и, й! Она мне диктовала, а я писал. Вот что она говорит. — Клипдасс перевел дух и начал с трудом читать:

«Дороге дет!

С огромным сожаленем, с чустом угрызеня соест несполненного долга пшу т строчк. Я нкак не могу прехать на ашу садьбу, но надеюсь, меня простте за тако отраттельны поступок. Поерьте, я польщена, рада, что ы обо мне скучаете, я пролла рек слез от досады, что малыш Шнырек решл женться. Не знаю, как ыразть благодарность за то, что ы спасл меня, не дал Морре меня съесть, за то, что ы познакомл меня с очаровательным клпдассам. Должна прзнаться, что мне с клпдассам ужасно хорошо, даже садебны пр не может ыманть нас з дома. Мы целым дням граем осптательные гры, мечтаем о полезно для здороя зме с быстрым скольженем по снегу. Чтобы хоть немного обрадоать ас, посылаю садебны подарок, надеюсь, он украст кофеную банку Шнырька!
Шестьсот деяносто деять прето от клпдассо.
С благодарностью любою. Тетка Хемулх».

На холмах все замерло.
— Что такое «отраттельный»? — спросил я.

Туве Янссон «Опасное лето»

Мюмла стояла на крыльце и охрипшим голосом все еще звала сестренку. Она знала, что малышка Мю сидит в одном из своих многочисленных тайничков и хихикает.
— Послушай-ка, Мюмла! — закричал Муми-папа со своей качалки. — Если ты будешь так кричать, она никогда не придет.
— Я кричу только для очистки совести, — деловито пояснила Мюмла.
— Ну тогда понятно, — сказал Муми-папа. — Ори себе на здоровье, коли тебе так спокойнее.

— Поиграем? — предложила фрекен Снорк. — Представь себе, что я писаная красавица и ты похищаешь меня.
— Я что-то не в настроении, — ответил Муми-тролль.
Ушки фрекен Снорк поникли. Тогда он быстро потерся мордочкой о ее мордочку и сказал:
— Незачем представлять, ведь ты и в самом деле писаная красавица. Лучше я похищу тебя завтра.

— Как душно! — жаловалась фрекен Снорк. — Я верчусь с боку на бок, простыня сбилась, и скоро я стану думать о разных грустных вещах!

— Это что, конец света? — полюбопытствовала малышка Мю.
— Ничего подобного, — ответила Мюмла. — Но все-таки попытайся вести себя хорошо, если, конечно, успеешь, а то мы все, наверное, скоро очутимся на небесах.

— Но я думал и думал об этом всю ночь. Откуда мог появиться этот огромный вал, ведь ветра не было? Если бы мы только поняли, как все это случилось, то и вал казался бы нам вполне естественным.
— Естественным! — пропищала маленькая толстая Миса. — Хомса ничего не понимает! Все у меня пошло вкось и вкривь, буквально все! Позавчера кто-то положил шишку в мой ботинок, чтобы посмеяться над моими большими ногами. Вчера какой-то хемуль расхаживал под моими окнами и многозначительно хохотал. А сегодня
еще и эта история!
— Значит, вал обрушился, чтобы досадить вам, Миса? — уважительно спросил другой озадаченный зверек.
— Я этого не говорила, — чуть не плача ответила Миса. — Кто станет думать обо мне, да еще что-то сделает ради меня? А уж насылать огромный вал…
— Может, эта шишка просто упала с сосны? — участливо спросил Хомса. — Если это была, конечно, сосновая шишка или в крайнем случае еловая. Правда, еловая шишка вряд ли уместится в твоем башмаке.
— Я и так знаю, что у меня громадные ноги, — горько прошептала Миса.
— Я только стараюсь объяснить… — сказал Хомса.
— Здесь задето самолюбие, — сказала Миса. — По-другому не объяснишь.

Мюмла вытянула шею и с трудом стала читать по слогам надпись на двери.
— Рек-ви-зит, — читала она. —
Рек-ви-зит. Подходящее имечко для негодяя!
Хомса собрался с духом и постучал. Они ждали, но Реквизита, как видно, не было дома.

— Может, она сердится на меня? — прошептала Миса.
— А что ты сделала? — спросила Мюмла.
— Ничего, — пробормотала Миса, опустив глаза в тарелку. — Просто так мне кажется. Мне всегда кажется, что кто-то на меня сердится.

— Это наш блинчик! — закричала малышка Мю. Она прыгнула на стол и уселась на блинчик.
— Это некрасиво, — упрекнула ее Дочь Мюмлы и, столкнув сестру с блинчика, почистила его и спрятала под скатерть.

Миса тоже взглянула на дерево.
— Хоть бы разок поспать на дереве, — сказал? она.
— За чем же дело стало? — спросила Муми-мама.
— Меня никто туда не приглашал, — уныло ответила Миса.
— Возьми перину, милочка, и полезай, — посоветовала мама.
— Нет, теперь мне больше не хочется, — сказала Миса и удалилась. Она уселась в углу и заплакала.
«Почему все так получается? — думала она. — Почему все так печально и сложно в моей жизни?»
Миса оделась в траур. Она уселась в угол и горько плакала.
— Ты что, в самом деле так их жалеешь? — сочувственно спросил Хомса.
— Нет, самую малость, — ответила Миса. — Но я пользуюсь случаем и плачу обо всем, раз уж есть повод.
— Понятно, — в недоумении сказал Хомса.

Только малышка Мю легла на живот и стала смотреть в воду.
— Пожалуй, это люк для врагов, — сказала она. — Прекрасная ловушка для маленьких и больших негодяев!
Весь день она пролежала здесь, надеясь увидеть негодяев, но, к сожалению, так ни одного и не увидела.

— Где твоя мама? — спросил Снусмумрик.
— Ее съели, — пошутила Мю. — У тебя есть какая-нибудь еда?
— Но ты небось пьешь только молоко? — спросил он.
Малышка Мю презрительно засмеялась. Не моргнув глазом, она проглотила целых две чайных ложечки кофе и потом съела в придачу по крайней мере четыре горошины.
Залив огонь водой, Снусмумрик протянул:
— Ну и ну!

Она поставила на стол тарелки, три стакана и букет цветов, а на плите стоял кекс, совершенно почерневший от ожидания. Она тяжело вздыхала, ходила взад и вперед, садилась и снова вставала.

Не всегда легко быть филифьонкой.

— Желаем хорошо отпраздновать сегодняшний день, — доброжелательно сказала Фрекен Снорк.
Тут лицо Филифьонки сморщилось, и она снова расплакалась.
— Не будет никакого праздника, — всхлипывала она. — Пирог сохнет, цветы увядают, время идет, и никто не приходит. Они и в этом году не придут! У них нет никаких родственных чувств!
— Кто не приходит? — сочувственно спросил Муми-тролль.
— Мой дядюшка и его жена! — воскликнула Филифьонка. — Я каждое лето посылаю им открытки с приглашением на праздник летнего солнцестояния, а они все не приходят и не приходят.
— Тогда пригласи кого-нибудь другого, — предложил Муми-тролль.
— А у меня других родственников нет, — ответила Филифьонка. — И разве это не мой долг — приглашать родных на обед в праздничные дни?
— Значит, сама-то ты не находишь в этом удовольствия? — спросила фрекен Снорк.
— Конечно, нет, — устало ответила Филифьонка, присаживаясь к столу. — Мой дядюшка и его жена вовсе не симпатичные.
Муми-тролль и фрекен Снорк присели возле нее.
— Может, им тоже в этом мало радости? — предположила фрекен Снорк. — А вместо них ты не можешь пригласить нас, ведь мы такие симпатичные?!
— Неужели? — удивилась Филифьонка.
Видно было, что она призадумалась.
Вдруг кисточка на ее колпачке приподнялась, и колокольчик весело зазвенел.
— И верно, — медленно сказала она, — совсем необязательно их приглашать, если никому из нас это не доставляет удовольствия. Не правда ли?
— Конечно, необязательно, — поддержала ее фрекен Снорк.
— И никто не огорчится, если я остаток своей жизни буду праздновать с кем захочется? Пусть они мне даже не родственники?
— Никому и в голову не придет огорчаться, — заверил ее Муми-тролль.
И Филифьонка просияла, словно сбросила с души огромную тяжесть.

Муми-тролль торжественно кивнул головой. Он сделал несколько выразительных жестов, означавших «спокойной ночи, увидимся завтра утром», и зашлепал по мокрой от росы траве.

Это колдовство такое страшное, что у него даже нет названия.

Хуже всего приходилось им во время еды, потому что тарелки то и дело скатывались на пол, а когда папа пытался крепко прибить их гвоздями, они раскалывались. У всех было такое чувство, будто они постоянно занимаются альпинизмом и поднимаются в горы, так как они ступали одной ногой чуть выше, а другой — чуть ниже. Муми-папа стал опасаться, что их ноги начнут расти неодинаково. (Правда, Хомса считал, что если ходить немного в противоположном направлении, то ноги выровняются.)

— Я хочу быть примадонной, — прервала Эмму Миса. — Только мне бы хотелось сыграть печальную роль, чтобы можно было вскрикивать, рыдать и плакать.
— Тогда тебе надо играть в трагедии или драме, — пояснила Эмма. — И умереть в последнем акте.
— Вот именно! — воскликнула Миса. Щеки ее пылали. Подумать только, никто тогда больше не скажет: «Вот идет Миса», — а будут говорить: «Посмотри на эту трагическую даму в красном бархате… великую
примадонну… Видно, она много страдала».

— Наверное, получится что-то ужасное, — сказала Эмма. — Но если вам так хочется потерпеть фиаско, я не откажусь давать вам советы.

— Перепиши все гекзаметром, — посоветовала Эмма. — И запомни, что в настоящей трагедии, написанной старинным стилем, все должны быть в родстве друг с другом.

— Но как же они могут так злиться друг на друга, если они в родстве? — спросила Муми-мама. — И как можно без принцессы? Без счастливого конца? Ведь так грустно, когда кто-то умирает.
— Это трагедия, дорогая моя, — сказал папа. — И обязательно в конце кто-то должен умереть. Еще лучше, если умрут все, кроме одного, но желательно, чтобы и он тоже. Так посоветовала Эмма.
— Пусть я умру в конце, — пропищала Миса.
— А может, мне убить Мису? — спросила Дочь Мюмлы.

— Им вовсе не смешно, — пояснила малышка Мю. — Ты должен сделать, как моя сестра. Скажи им, что если они не замолчат, ты их убьешь. Потом ты попросишь у них прощения и дашь им карамелек.
— И это помогает?
— Не особенно, — ответила малышка Мю.
Лесные малыши притихли и наморщили носики, покрытые каплями моросящего дождя.
— Идет дождь, — сказал один.
— Хочу есть, — сказал другой.
Снусмумрик беспомощно посмотрел на малышку Мю.
— Попугай их Моррой! — предложила она. — Так делает моя сестра.
— А ты тогда слушаешься? —спросил Снусмумрик.
— Конечно, нет! — ответила Мю и так расхохоталась, что повалилась на спину.

Там никого не было. Цветы на столе тоже увяли, а
часы остановились.

— Ешьте, пока не потолстеете.

Но не мешай мне, я пытаюсь думать гекзаметром!

Все обойдется. Публика ведь не за тем идет в театр, чтобы понимать.

Миса важно выплыла на сцену в красном бархатном платье. Она стояла несколько мгновений безмолвно, закрыв лапой глаза и упиваясь тем, что она примадонна. Это было бесподобно!
— «О, какая радость!» — подсказала Муми-мама, подумав, что Миса забыла свою роль.
— Я держу паузу! — тихонько огрызнулась Миса. Она приблизилась к рампе и простерла лапы к публике.

Затем выскочил лев, сделанный из старого покрывала.

Снусмумрик шел первым, прижав к груди горшочек бобов, а за ним парами следовали его лесные малыши, расчесанные на прямой пробор от бровей до самых хвостиков.
Малышка Мю сидела на шляпе Снусмумрика и распевала. Она завернулась в этикетку от кофе, так как к вечеру могло похолодать.

Спектакль становился всё веселее. Мало-помалу вся публика перебралась на сцену и приняла участке в спектакле, поедая свою входную плату, которая была расставлена на обеденном столе в гостиной.

Когда всё закончится, похлопайте лапками, так вы покажете, что спектакль вам понравился.

Туве Янссон