Терри Пратчетт. Фрагменты.

Я слишком уж много шлю вам всякого серьезного, но полезное вполне может содержаться в легком и приятном чтиве. А может просто иногда надо отдыхать. Терри Пратчетт прекрасно подходит на этот случай. Его фэнтэзийное литературное творчество в меру легкомысленно, щедро афористично и очень весело.
Книги этого автора щелкаются как семечки. Буквально полдня чтения между делом — и книжка готова. И сразу хочется еще. Кроме того, неудержимо тянет подчеркивать и перечитывать цитаты. Есть даже сообщества в интернете, посылающие подписчикам исключительно цитаты Пратчетта. Я получаю их всегда с удовольствием.
Он очень популярен в Англии. А вот у нас люди делятся на «Пратчетт? Кто это? Не слышал!» и на «Как же его можно не знать? А про Винни-Пуха вы наверное тоже не читали?» Итак, если это до сих пор не ваш любимый автор, то в дороге, на отдыхе и между делом откройте Пратчетта. Вдруг понравится так же, как и мне.
Книги его устроены по принципу голливудских фильмов: сначала интродукция в маленьких уютных интерьерах, где смешные, наивные, но очень живучие и обаятельные герои занимаются болтовней за бытовыми делами, заодно показывая читателю свои характеры. Потом панорама окружающей природы или большого вонючего города. Завязка сюжета не заставляет себя ждать, опасности и трудности — но не такие, чтобы испугаться всерьез — подстерегают за поворотом страницы, и поехала смешная многоцветная катавасия с уймой увлекательностей, вкусностей и интересностей. Кончается, как правило, крупной кульминацией — сценой катаклизма, битвы или еще какой-то глобальности. Пожалуй, большие финальные сцены удаются автору чуть хуже. У меня вообще есть подозрение, что он их не любит и доверяет писать литературным неграм. Надо, чтобы был апофигей событий, как без него, ну пусть будет. Зато больше всего писателю удаются рядовые сцены, текущие описания персонажей и их жестов, узнаваемые рассуждения, до боли знакомые характерные черты, списанные со знакомых и соседей, их наивная мудрость, обязательные орфографические ошибки и маленькие слабости. В эти-то страницы автор и зашивает свою искристую смешливость и набюдательность. Его книги ткутся в основном из обыденности, и по факту они — не столько волшебные истории, сколько меткие зарисовки жизни и людей. Чем-то манера автора мне лично напоминает рисунки датского карикатуриста Херлуфа Бисдструпа, извините за сравнение из другой области. По крайней мере, в персонажах Пратчетта явно есть некая оптимистичная мультяшность. Кстати, книги явно просятся на экран, не понимаю, почему нет фильмов-сказок по ним. Или я что-то упустила?
Сказки Пратчетта плотно набиты магией, полетами на метлах, троллями, гномами, ведьмами и драконами. Но он не увлекается ни эпическим псевдоисторизмом, ни битвами, ни драками, ни драйвом опасности и таинственности, ни оккультизмом и мистикой. Ему нравятся герои как таковые, он рассматривает их с психологизмом старого врача, не переставшего любить людей даже после стотысячного пациента. Его волшебники любят вкусно поесть и потрепаться о глупостях, Смерть мужского рода разговаривает ЗАГЛАВНЫМИ БУКВАМИ, но в итоге предпочитает хорошую вечеринку работе, бородатые гномы угощают твердущими гномьими пирогами, а ведьмы оказываются милейшими, но напористыми бабушками, которые заварят вам полезные травы и так по-простому объяснят, как надо жить, что вы и правда поймете.
Начинать с первых книг Плоского мира (Цвет волшебства, Безумная звезда, Творцы заклинаний).

Ольга Арефьева

— Понимаешь, похоже, нарушилось что-то очень фундаментальное. Ты мертва во всех смыслах, кроме, э-э, фактического. Карты думают, что ты умерла. Твоя линия жизни думает, что ты умерла. Все и вся думают, что ты мертва.
— Я так не думаю, — не вполне уверенно возразила Кели.
— Боюсь, твое мнение в расчет не принимается.
— Но люди могут видеть и слышать меня!
— Боюсь, первое, что узнаешь, поступая в Незримый Университет, это то, что люди не слишком обращают внимание на подобного рода мелочи. Для них важнее то, что говорит их собственное сознание.
— Ты хочешь сказать, люди не видят меня потому, что их сознание советует им не делать этого?
— Боюсь, что да. Это называется предопределение или нечто в том же духе. — Кувыркс удрученно взглянул на нее. — Я волшебник. Мы знаем толк в таких вещах.
— И если быть до конца точным, то это не первое, что узнаешь при поступлении, — добавил он. — Я хочу сказать, сначала узнаешь, где расположены уборные и все такое. Но после технической части это — первое обретаемое тобой знание.
— Но ведь ты видишь меня.
— А, это… Да. Волшебников специально обучают видеть то, что есть, и не видеть того, чего нет. Выполняешь специальные упражнения…

— О, он испечен по особому гномьему рецепту, — объяснил Моркоу. — Гномьи пироги не черствеют.
Сержант Колон еще разок стукнул по пирогу.
— Пожалуй, такой действительно не зачерствеет, — уступил он.
— Эти пироги невероятно стойкие, — продолжал с энтузиазмом объяснять Моркоу. — Почти волшебные. Секрет их приготовления передается из поколения в поколение, от гнома к гному. Один крошечный кусочек такого пирога — и ты целый день не сможешь даже думать о еде.
— Да ну?
— Гном способен пройти сотни миль, если с собой у него будет один такой пирог, — продолжал Моркоу.
— Еще бы, — мрачно ухмыльнулся Колон, — могу себе представить, идет и всю дорогу думает: «Черт, надо поторопиться с поисками еды, иначе опять придется глодать этот проклятый пирог».

Как у цыган не меньше тысячи своих королей, так их не меньше тысячи у гномов. Только у гномов слово «король» означает скорее что-то вроде «старшего инженера». А вот королев у гномов не бывает. Гномы вообще очень неохотно говорят о своей половой принадлежности, которую многие из них считают делом не больно-то важным по сравнению с такими серьезными вещами, как, например, металлургия или гидравлика.

Матушка тем временем находилась в двух кварталах от трактира. Согласно общепринятым стандартам, она тоже заблудилась. Правда, сама она взирала на создавшуюся ситуацию с несколько иной точки зрения. Матушка всегда знала, где находится, просто заблудилось все остальное.
Выше уже упоминалось о том, что отыскать человеческое сознание гораздо труднее, чем, скажем, сознание лисицы. Человеческое сознание, которое наверняка узрит в этом какую-то инсинуацию, обязательно поинтересуется почему. А вот почему.
У животных сознание простое и потому очень четкое. Животные не тратят времени на то, чтобы разделять переживания на мелкие кусочки и раздумывать о том, что они упустили. Все великолепие Вселенной четко выражается для них в виде а) того, с чем спариваются; б) того, что едят; в) того, от чего убегают, и г) камней. Это освобождает животных от ненужных мыслей и придает их сознанию остроту, направленную только на то, что действительно имеет значение. По сути дела, ни одно нормальное животное даже пытаться не станет одновременно ходить и жевать резинку.
Средний же человек сутками напролет думает о самых разнообразных вещах, постоянно отвлекаемый десятками биологических календарей и хронометров. У него бывают мысли, которые он вот-вот произнесет вслух, личные мысли, настоящие мысли, мысли о мыслях и целая гамма подсознательных мыслей. С точки зрения телепата, в человеческой голове царит какофония. Это железнодорожный вокзал, где все репродукторы говорят одновременно. Это весь спектр станций длинных, средних и коротких волн — причем некоторые из станций нельзя даже назвать приличными, это пираты-отщепенцы, промышляющие в запретных морях и проигрывающие полуночные пластинки с непристойными стихами.
Матушка, пытающаяся отыскать Эск при помощи чтения сознаний, с равным успехом могла искать иголку в стоге сена.
У нее, конечно, ничего не вышло, но сквозь многоголосые завывания тысячи одновременно думающих мозгов пробилось достаточно отголосков смысла, чтобы убедить матушку, что мир и в самом деле так глуп, каким она всегда его считала.

Он был Лгуном.
Врагов его племени всегда раздражала не только честность зунов, абсолютность которой могла взбесить кого угодно, но еще и прямота этих людей. Зуны никогда не слышали об эвфемизмах и не знали бы, что с ними делать, даже если бы эти эвфемизмы у них появились — разве что зуны наверняка назвали бы их «способом вежливо наговорить человеку всяких гадостей».
Строгая приверженность к истине не была предписана каким-