Философская газета. «Охота стрекоз»

Статья Марии Мамыко «Охота стрекоз. Философия творчества Ольги Арефьевой» в «Философской газете» N 1(2)2001г. и комментарии к ней

… «Смех — знамя надежды» (Д. Крюс), победа слабости, у Ольги — ещё и личная гносеология над-бытия.

— Какая дорога правильная, отче? —
спросил он наконец.
— Как распознать её среди других дорог?
— Если движешься в том направлении, в котором твой страх растёт,
ты на правильном пути. И помогай тебе Бог.
М. Павич. «Последняя любовь в Константинополе».

Поэзия — осуществление нетленности «я». Поэт — её малая единица, до поры творческого возмужания именуемая графоманом. Возмужание подобно меридиональному продвижению от сковывающего душу холода к освобождающему теплу. Зрелость позволяет обнаружить поэту единственно верное слово, рождённое его индивидуальностью, напитанное солнцем высшего Слова, а не меркантильным подражанием земным солнцам.

Я знаю, о чём говорит гранит,
О чём толкует топот копыт,
Как олово лить, как молоко кипятить,
Я знаю — во мне снова слово болит.

Ольга Арефьева — это ещё не прекратившийся поиск самодостаточности в музыке, стихе и голосе. Её эксперименты сопряжены с традициями разных культур и порой выходят за рамки отождествления с каким-либо из стилей, что можно ощутить, слушая электрический альбом «Божия коровка»: в нём «куколка» стала «бабочкой», а «девочка» — «женщиной». «Всё будет так, как оно обещано». Поэт будоражит философа и в самом себе обнаруживает ткань бытия, материю смеха, сардонического и лёгкого, — над принадлежностью к полу. Графомания поэтессы становится законченной школой, оставленным коконом, выгревшим творца. Момент разрыва кокона изнутри — апофеоз женского или мужского начал. Цветок умирает, чтобы стать плодом. Гений требует смерти посредственности, диктатура первого — залог бессмертия плода.

Яблоко, я бы любила тебя,
Да около лба блеск алого ока неба,
Не было в нём белых голубей —
Бей, алиби обеспечил палач.
Сам плачь и он плачь,
Значит платье полночи прячет
След от слезы с лица.
Смерти нет,
Смерти нет конца.

Будь то информационная глубина «Чёрной флейты» или сверхмерная сила «Одинокого времени» — возможная банальность фраз ликвидируется с помощью музыки и голоса, несущего страсть одинокого сердца, богатого предчувствием Слова. В нём — молчание провидца.

Я слова закрываю в шкаф,
Зная тайну пустых листов.
Древоточцы грызут стволы
Иероглифами пилы.

Это то же, что у С. Калугина: «Беспредельная сладость свободы — отринуть свободу».

Буффонада отдельных песен Ольги Арефьевой не содержит смысла, кроме смеха. Порой насмешки. И если исключить злободневность, то прицел точен и попадание — центр сердца. «Смех — знамя надежды» (Д. Крюс), победа слабости, у Ольги — ещё и личная гносеология над-бытия. Она познаёт центр, исходя из отправных точек буден, очищая голос от дрожи. Музыка поэта — драгоценный камень, тексты — глиптика. Остановиться в своём творчестве — значит перестать быть. Разорвать незавершённое ожерелье.

В ночь тысячи стихов
Я, может быть, стану чище,
И я найду всех, кто ищет
В ночи своих вожаков.

Я наконец перестану болеть
Там, где наследила плеть,
Я найду нить, я возьму след
Тех, кому не помешала смерть
Хотеть петь-

Для многих музыкантов альтернативой рафинированно-легковесному пению был рок. Он стал средой обитания, антагонистичной размеренному бытию музыки для масс. Эпоха рока длилась как многообещающий андеграунд. Но, выйдя на поверхность, певцы не приняли новых эры и пространства, и, оставаясь в прошлом, воздвигли институт конформизма. Страх перед ростом и трансформацией в творчестве был преобразован в иллюзию продолжения бунта, но на деле он — неспособность признать эсхатологию жанра, отражающего время. Это мёртвый протест, взгляд сквозь розовые очки, тоска по тёплому подвалу. Толпа слушает вчерашних бойцов, но их война в прошлом. Сегодняшние воины неизвестны толпе. «Хороший герой — мёртвый герой», — пишет Ольга Арефьева. И говорит: «- Ощущение того, что рок-музыка умирает — Для начала надо определить, что такое «рок». Если это музыкальный жанр, основанный на блюзовых интонациях, это одно, если это музыка протеста, это другое, если это подростковая агрессия, это третье, а если это просто музыка свободы, молодости, она пересекается со множеством жанров. Поэтому надо определить, что же мы считаем слоном: «ухо, хвостик или эту большую колонну», а потом уже говорить и о судьбе. А мне кажется, что сейчас такое время, когда давным-давно рамки стилевые стали совершенно условными, зато очень пронзительные и очень острые появились грани между музыкой, которая делается ОТ ДУШИ, и музыкой, которая делается ради денег».

Творец ведёт войну. С предрассудками, стереотипами и горизонтами. Он не спорит с совестью и моралью — правдой для слепых, а возвышается над ними. Он в конфронтации со скорбью и не спекулирует присущей его природе грустью, ибо она — оружие против эйфории как массового психоза.

Воин ничем не гордится,
Воин ничего не стыдится,
Воин знает, где путь, потому что слушает силу,
Воин ничего не решает, потому что всё решено

Воин ни к чему не стремится,
Воин ничего не избегает,
Воин ничем не владеет, потому что никогда не теряет,
Воин вручил себя силе и всегда помнит о смерти.

«Вильгельм Телль» О. Арефьевой — почти кодекс чести самурая, что объяснимо приобщённостью поэта к единому и целому Знанию. Мастер инверсии, он всегда выделит решающее слово, балансируя в стихе на грани красоты и её отсутствия.

Мы надеемся жить, страшась жизни. Клаустрофобия человечества — от замкнутого пространства сердца. Подлинный размер нашей надежды мы видим, когда теряем её. Охота стрекоз — расколдованная жизнь, длившаяся как вечный ноктюрн, в покое мрака скрывающий боязнь. Потерять, лишиться. Оставить обездвиженное тело позади себя и уничтожить страхи, подобные насекомым. Взлететь ради этой охоты. Последний нервный аккорд — стретта! — и «Я успею услышать- Я успею увидеть-»

Поэт не имеет ничего, кроме того, что имеет в данный момент. После плод этого момента принадлежит всем, кроме него. Ольга Арефьева не предаётся в песнях ложной философии, суррогату познания. Она не говорит о вещах прямо и не замыкается в абстракции. Её путь — через сердце. Без добавочных ремарок и пояснений. Она ищет глубины не на мелководье бытовой романтики, но в простоте повседневных слов, сопрягая их друг с другом, складывая арабески, открывает новые и чёткие формулы веры — надежды — любви.

На мокром асфальте, в гранатовых стенах,
В струящихся венах космических снов,
Где снятся дельфины, прозрачные ливни,
Хрустальные бивни янтарных слонов,
Мы двое из тех мужчин и женщин,
Что ищут на ощупь друг друга во сне,
Что играли в смерть и заигрались
До того, что и вправду забыли о ней.

Столкновение силы и нежности, как жизни и смерти, происходит в душе поэта. Она — поле брани, и в ней — источник чужих слёз. Взгляд поэта приглашает опечалиться и, погрузившись во мрак своей тёмной ночи, увидеть не отражение в зеркале, а само лицо. Но парадокс человеческой души в том, что она не управляема рассудком. По некому высшему попущению, уязвлённая болью, она молчит до поры. Силок для самонадеянного разума. Любовная лирика — капкан для критиков. Определяя её как женскую (мужскую) или привязывая к биографическим фактам, они обнаруживают свой профанизм в сфере сакральной поэтики. Любовь человека, привязанного не к сугубо внешним, материальным, её аспектам приобретает иную ауру, чем та, каковой облечён эгрегор толпы, составные элементы которой любят не отдельное создание, но собственные мысли о нём и принципы построения взаимоотношений. Чувство поэта, художника, или творца, самодостаточно и привязано к Высшему Ист�