>

Интервью Ольги Арефьевой одному интернет-журналу, сентябрь 2019 г.

Мне кажется, произведения, которые попадают к нам в голову и сердце, уже остаются там навсегда. Они уже стали скелетом или кровеносной системой. Хочу или не хочу – это мой образный и знаковый ряд, он вплетается во всё, что я делаю.


Интервью выкладываем без вопросов журналиста и без указания издания. Объяснение читайте внизу.

О концерте народных песен 1.02.19 в питерском клубе «Ящик».

Я избегаю использовать слово «медитация», так как слишком разные смыслы вкладываются в это, но измененное состояние и выход из нашей обыденности безусловно происходили. Весь зал это заметил, весь зал участвовал. После концерта все были под очень большим впечатлением, в том числе мы сами.

Об альбоме «Триптиц».

Ну, конечно, здесь сплелись русская народная песня и рок. World Music – это соединение современных и даже модных обработок с архаичными национальными напевами. В этом термине нет прямой отсылки к русской песне, но у нас в стране есть примеры тех, кому это удалось. Кстати, в альбоме присутствует еще пара других песен: одна – индийский стотрам в моём пересказе, слово переводится как «гимн», «восхваление», и одна моя полностью – «Смерти нет». Когда задумывался альбом, мы называли его про себя «духовные гимны». Хотели собрать вместе песни, которые заставляют трепетать. В разных религиозных направлениях и вне их – в светской культуре – есть напевы, которые вызывают мурашки и дают ощущение прикосновения к чему-то сверхземному. Я всегда относилась даже к самой простой песне как к окну в высшее, мистическое переживание. В альбоме «Триптиц» мы на этом хотели особенно сфокусироваться.

Об аранжировках.

До «Ня белой» я аранжировала целый ряд песен, и после нее много. Просто так получилось, что «Ня белая» первой вошла в альбом, попала в изданное. В тот момент, когда она у меня сложилась, мы как раз записывали диск «Триптиц». Если говорить о трудностях, то их особо не было. Кроме того, что это долгий процесс, кропотливый: он похож на сбор пазла, только образца нет: его нужно прозреть, почувствовать, угадать. По причине того, что я многие годы играла с группой, у меня есть слуховое представление о том, как музыка строится. Но, по большому счёту, этому нигде не учат. Все учатся как-то сами и сами придумывают, как что сделать. Возможно, мне не хватает образования, но, тем не менее, я вполне могу некоторые вещи интуитивно делать. Нормальные композиторы к аранжировкам подходят с другого конца. Сначала пишут ноты в партитуру. По ходу подбирают звуки. Потом исполняют и слушают, как звучит все вместе. Я же брала электронные звуки и складывала, слушала, что получается, меняла по ходу. Я давно засматривалась на электронные тембры, но группа меня в этом не поддерживала. А тут дорвалась до целого мира, где я независима и не должна никого уговаривать – я в него нырнула с упоением. Мой процесс очень интуитивный. В нем нельзя предсказать результат – получится очень хорошо или не получится вообще. Здесь всегда есть какая-то доля вдохновения и удачи. Ряд песен у меня не получились, хоть я с ними и возилась долго. Но и получилось многое. На сольных концертах я их уже вовсю исполняю. Надеюсь, скоро всё понемногу будет издано.

О песнях на концертах и в альбомах.

В концерт входит 24 песни. Сейчас у меня, как у автора, не знаю точно, но около шестисот песен. Для того, чтобы мне спеть их все, мне нужно 25 концертов. Правильно? Просто в концерт физически входит лишь небольшая часть того, что я могла бы спеть. Лишь примерно половина того, что я написала, вообще звучит на сцене, и все равно для каждой песни выход в свет случается довольно редко. Но какие-то звучат всё-таки чаще. А есть такие, которые я исполняла на сцене лишь один-два раза за многие годы. И их очень много, притом, это очень хорошие песни, ничуть не хуже тех, которые мы исполняем часто. Поэтому я стала делать сольные концерты из новых и редких песен. Это оказалось очень мощной для меня темой, отличным стимулом всё вспоминать, доделывать и подтягивать хвосты. Например, песня «Тишина» не исполнялась с того момента, как была создана, приблизительно в 1988-1989 году. А записана в альбом «ИЯО» только в 2018, спустя 30 лет, получается. И примерно столько же я не исполняла эту великолепную песню. В альбоме она сыграна вместе с великим басистом Тони Левиным, ему она ему очень понравилась. И таких песен много, без преувеличения.
Есть ли у группы Ковчег подобные редкие композиции? Конечно есть – и у группы, и без группы. Коллектив всегда идёт немного позади моей индивидуальной работы. Я сначала песню сочиняю, если повезет – исполняю со сцены сольно, а если нет – то нет. Если мы решаем взять песню в работу группой, то вначале малым составом ее исполняем, потом, случается, она входит в репертуар большого состава. Но всё равно песни по много лет ждут записи в альбом, и не всегда дожидаются. Мы не успеваем качественно осваивать и записывать весь материал, не угоняемся за мной-автором. Запись требует больших ресурсов времени, труда и денег. Один альбом в год, иногда два – это максимум пока. А в альбоме 13-15 треков. Так что у каждой песни есть судьба, она в моих руках, и это меня всегда очень мотивирует и даже немного перегружает ответственностью. Я должна находиться в постоянном активном взаимодействии с косной материей: двигать физические процессы, да еще добиваться, чтобы все происходило в лучшем виде. Тут трудность в том, что не хочу делать дело как попало: всегда есть погоня за совершенством. Ты вырастаешь – тут же внутренняя планка поднимается. И так всю жизнь. Совершенство – как свой хвост: никак не поймаешь, но невозможно его не ловить.

Об увлечениях и умениях.

Что я умею? Писать стихи, сочинять мелодии, выращивать мелодии к стихам и стихи к мелодиям. Песни ведь – это не совсем стихи плюс музыка, они – сплав, организм, который создать сложнее, чем написать всё по отдельности.
Делать электронные аранжировки, как мы выше уже упомянули. Хотя не могу сказать, что я тут мастер – пока интуитивный любитель.
Каждый раз сочинять костюмы к концертам. И это целое дело – придумывать образы. Не соскучишься.
Снимать и монтировать видео.
Достаточно долгое время занималась визуальным театром – не в рамках музыкального ремесла, а параллельно. Это внезапно оказалось делом, очень близким сочинительству – оно даёт глубокую образную подпитку воображению. Вообще, мне интересны телесные практики, связанные с танцем, движением, перфомансом. Увлечение выросло в театр.
С 2003-го года веду творческий тренинг – движение, пение, речь, импровизация. Это интерес далеко за рамками музыкальной деятельности, но, по ощущению, есть нечто большее, что включает в себя и музыку, и театр, и тело, и сознание.
Общение можно вынести в отдельный пункт. Каждый, кто выходит на сцену и контактирует со своими слушателями через интернет – постоянно вступает во взаимодействия, в разнообразные ситуации с людьми. Я часто чувствую, как можно немного повернуть шестеренки или соединить какие-то висящие концы, чтобы открылись и реализовались возможности людей. Часто могу помочь, и делаю это вполне незаметно. Но также не менее часто чувствую, что от такого-то человека надо бежать, сломя голову, и что ему в данный момент ничем не поможешь. Хотелось бы глубже погрузиться в изучение этих феноменов, правда, для этого нужна дополнительная жизнь.
Ну и нечего говорить, что я умею организовывать концерты, писать анонсы, делать афиши, придумывать обложки.
Жизнь заставила начать рисовать – и хоть я тоже корявый начинающий, но уже иллюстрировала свою книгу детских стихов, создала несколько обложек и буклетов к своим дискам. Тут еще учиться и учиться, эта область вызывает у меня жгучий интерес. Особенно в связи со съемками клипов – каждый режиссер и оператор должен быть художником, видеть композицию и динамику.
А вот чего я не умею – это играть в азартные игры с шоу-бизнесом, политикой, хайпом, продвижением, пиаром. Меня часто упрекают, что я не умею пролезть на ТВ и радио, не проплачиваю эфиры, не пиарюсь за деньги, не накручиваю просмотры, не участвую в гонке тщеславия. У меня к этому нет ни склонности, ни мотивации. Я больше всего на свете хочу двух вещей: делать как можно лучше своё дело, и чтобы мне было интересно и осмысленно. И того, и другого у меня в избытке сейчас.

Об иллюстрировании книг и альбомов.

Мной проиллюстрирована моя книга «Иноходец». Альбом «Джейн» я оформляла – обложку и буклет. Альбом «Ангел и девочка» – также обложку и буклет. Однако это происходит не потому, что мне прям так хочется иллюстрировать свои песни, а потому, что есть необходимость в обложке. И каждый раз это эпопея: перерывать горы материала, пересматривать множество художников. Но в итоге получается, что далеко не всегда я нахожу тех, кто попадает в мой внутренний запрос. И я в конце концов решаю: не проще ли самой? Не проще, конечно, надо самой быстро научиться тому, чему люди целую жизнь посвящают. Но это и вызов, и интерес. Я очень горда, когда что-то получается. Тем более начиналось с того, что я была полный ноль, фигурально выражаясь, не знала, с какой стороны карандаш держат. Сейчас понимаю, что если бы мне всё остальное бросить и только рисовать, то произошел бы очень быстрый прогресс. Только проблема в том, что я не могу бросить всё остальное – не могу и не хочу. Поэтому для меня это остается на уровне хобби, которое иногда интенсивно востребовано.

Об отсылках в песнях к прочитанным и услышанным чужим произведениям.

Процесс проникновения прочитанных книг и их образов в свои песни я не анализирую. Скорее всего, это я сама выбираю, на что сильно реагирую – образы, которые перекликаются с тем, что тоже ощущаю. Я резонирую с теми, кто видит и описывает те же миры, что и я. И так создается язык описания нашей реальности. Мне кажется, произведения, которые попадают к нам в голову и сердце, уже остаются там навсегда. Они уже стали скелетом или кровеносной системой. Хочу или не хочу – это мой образный и знаковый ряд, он вплетается во всё, что я делаю. Со стороны, пожалуй, виднее. Если я сейчас начну это сильно анализировать, то, как сороконожка, запутаюсь в ногах. Думаю, что литературных отсылок полно абсолютно во всех альбомах, не только в «ИЯО».

Об альбоме «ИЯО».

Когда мы задумывали этот альбом со звукорежиссёром, отбирали песни в общем-то на его вкус. Хотелось, чтобы они именно ему нравились. А так как выбор песен у меня гигантский, то я могу пойти туда, могу пойти сюда. Как танго – это танец на двоих. И вот мы пришли к тому, что концепция будет: музыка дороги. Музыка, которую хорошо слушать, если ехать на мотоцикле через пустыню, по длинным одиноким дорогам. Это такая мужская музыка, странническая, отчаянная, и при этом от лица человека, который расстался со своими сантиментами и страхами. Он здоровается со смертью, вспоминает свою жизнь, прощается с детскими переживаниями, с матерью, ощущает одиночество и при этом силу. Альбом одновременно про уязвимость и неуязвимость.

О слушателях.

Когда я пишу, я не представляю слушателя и не думаю о нём, честно говоря. Мой слушатель – это я, и самое главное – чтобы нравилось мне. Я использую себя как камертон. Если произведение попадает в меня – то попадает и в определенный круг. Я уже потом постфактум узнаю, кто эти люди, как выглядят, как себя ведут и разговаривают. Спектр тех, кто приходит на зов, очень широкий – в целом это интеллигентные, рефлексирующие и взрослые люди. Хотя я бы хотела видеть еще и более молодых. Существует моя юная часть – она не услышана еще. Если молодые встретят эти песни – обязательно их полюбят. Проблема в том, что нам надо пересечься – мы ходим по разным дорожкам, у них там свои каналы распространения информации. А хотелось бы, чтобы услышали.

О творчестве Ильи Кормильцева.

Я не настолько знаю его – знакомство поверхностное. Я говорила как-то, что он мне как человек понравился, и то после смерти, когда я послушала его интервью. Он произвел очень живое впечатление, хотя, по иронии судьбы, как раз был уже мёртв.

О музыкальных открытиях.

Не сказала бы, что у меня есть открытия. Хотя музыку я слушаю, но иным образом. Между делом, но очень внимательно. И когда слышу случайные треки, всегда обращаю внимание и задумываюсь, что в них меня зацепило. Конкретных имён не могу назвать – сейчас, по крайней мере, не приходят в голову. Я больше слушаю саунд, настроение, тембр голоса, то, как разложены интонации по мелодии и тексту. Иногда услышанный обрывок наводит на размышления о музыке вообще. Например, о том, что электронная музыка, оказывается, хитро имитирует звуки нашего тела, которые мы неосознанно всё время слышим: сердцебиение, дыхание, гул крови в ушах. Встраивается в наши физиологические процессы и потом их меняет в заданном направлении – дает тревогу, эйфорию, транс, трепет перед чем-то огромным, влечение, желание горячечной активности, или напротив полной пассивности. Поэтому она имеет гипнотическое действие. В общем, по-другому я немножко слушаю – не как люди слушают радио-говорилку. Одно и то же физически не могу слушать, музыку как фон не выношу. Но и не как мистический ритуал – сесть, всё обыденное остановить и включить в Самые Дорогие Колонки Самый Великий Альбом. Я каждый раз воспринимаю музыку как информацию, но происходит это «на коленке». Я не меломан. Группу «Ковчег» я не слушаю. Однако в момент, когда мы играем, я очень внимательно присутствую и очень интенсивно всё переживаю. Когда записываем – погружаюсь по полной, до максимальной глубины и до самых тонких нюансов. Звукорежиссер этого не любит и называет «включила микроскоп». Но на досуге свои записи, конечно, не ставлю. Я и не настолько самовлюблена, да и не хочу непрерывно быть на работе. А не работать, слушая свою запись, я не могу. По-любому начну анализировать, зачем мне это?

Об издании книг.

Я же не издавала чужих книг. Издатели издавали мои книги, и тонкости наших взаимоотношений состояли в том, что я им принесла книгу, они решили её издать. Дальше мы её некоторое время редактировали, иллюстрировали, спорили об оформлении, тексте и так далее. Тут ничего такого между нами не происходило, чему можно кого-то обучить, это обычный рабочий процесс.

О тренингах.

Не знаю, что такое многочасовой, шесть часов – это много или мало? Вообще-то заниматься, конечно, надо гораздо дольше. Всю жизнь.
Вообще вести тренинг – это само по себе крайне насыщенный и плодотворный опыт. Встречаться на нем с людьми, пришедшими за чем-то новым, шагом внутри себя, уметь дать им это – само по себе мощный экспириенс. Постоянно набираю опыт того, как общаться с людьми, как объяснять им какие-то сложные вещи, находить слова, подходы. Как о нематериальном рассказать через телесное, как через воображаемое творить реальное. Со временем оттачиваются упражнения, приёмы, методы – как сконцентрировать группу на непривычной и тонкой работе, как размягчить твердых, ободрить смущающихся, убедить недоверчивых, нейтрализовать сопротивляющихся. Многое в игровом ключе надо давать, что-то, напротив, необходимо серьезно обсуждать – и это выливается в философские дискуссии. На что только не пойдешь, чтобы люди материал усвоили! Дело это крайне психологичное. Но оно же и безумно благодарное. Тренинг – это очень мягкая, но прямо вот-таки мощная форма взаимодействия со своими психикой и телом. Он позволяет обнаруживать и довольно чудесным образом прорабатывать разные свои стороны, иногда очень быстро, лавинообразно. А, с другой стороны, когда у кого-то внутренняя проблема – она начинает на тренинге вылезать, и это становится моей проблемой тоже. Поэтому не соскучишься. Процесс это самообучающий. То есть просто занимаясь творчеством с людьми я получаю совершенно исключительный жизненный опыт, который влияет на всё остальное во мне, в том числе на взаимоотношения с собой.

О визуальном театре.

Театр. Как ни странно, выступать с рок-группой мне оказалось проще, чем заниматься визуальным театром. Театр и породил мой тренинг и целую ветку жизненного развития. Театральная труппа – это очень интенсивное, глубокое и бескомпромиссное общение. Это общение людей, находящихся в состоянии предельной ответственности, и часто в стрессе. Вот, читала, труппу Гротовского раздирали невиданные, неописуемые страсти. И понимаю, почему. Это общение в условиях коллективного создания того, чего еще никто не видел, и никто не знает, каким оно должно быть. Когда интуиция на пределе и настроение каждого играет огромную роль. И при этом надо постоянно ворочать какими-то материальными вещами: не подвести зрителей, успеть в сроки, договариваться с залом, делать свет, звук, реквизит, афиши, беспрерывно тренироваться, чтобы на сцене быть в правильной форме. С постоянными форс-мажорами и нештатными ситуациями, с психологическими срывами то у одного, то у другого. При этом с почти телепатическим контактом с партнерами и постоянным разговором о невидимом в таком ключе, будто оно видимое. А что, если мнения двоих в труппе разошлись? А что, если одни рассорились, другие влюбились, третьи начали мериться амбициями, у кого-то вылезли тараканы, агрессия, депрессия, поехала крыша? Визуальный театр выворачивает наизнанку, и пока не обточишь свое взаимодействие с миром и людьми до безупречности, ты в нем не жилец. Это почище монастыря Шао-Линь. Поэтому независимые некоммерческие труппы так часто разваливаются. Поэтому многие обитатели театрального мирка в таких непростых отношениях между собой. Визуальный театр оперирует не декорациями и не текстом, не говорящими по бумажке головами, а образами, впечатлениями, эмоциональными ощущениями. Чаще всего через тело, динамику движения, игру масштабами и, конечно, свет. Тут всё субъективно до предела, нет никаких стандартов, есть только желание чуда. Надо ввести зрителя в волшебное состояние и увести за собой. Вернуть потом, конечно, на место – обогащенным и восхищенным. И знать, что какое бы прекрасное зрелище ты ни сделал, в зале будет и тот, кто испытает катарсис и будет смотреть на тебя как на мессию, и тот, кто с ругательствами выскочит из зала, хлопнув дверью. Тут-то и учишься не на чужие стандарты и вкусы ориентироваться, а верить своей интуиции, свою воспринималку затачивать. Тут тебе и смелость, и чувствительность, и риск, и образовательная база – чем фундаментальнее, тем лучше. Вот это для меня стало самой мощной школой. Остальное было уже гораздо легче.

 

Долго тут предлагало интервью некое издание, про которое ранее никто из моих знакомых не слышал. Люди начиная с 2015 года писали моему директору, он передавал мне, а я понемногу отказывалась.
В этом году появились снова, давай уговаривать. Прислали список вопросов, на которые я должна была ответить письменно. Это крутой вид интервью: вы напишете, а мы поставим свои подписи.
В таких случаях я всегда отказываюсь. В живом разговоре мысль развивается как-то иначе. И делать работу за журналистов я не люблю. Если журналист не участвует в разговоре, а только присылает вопросы – то это не совсем интервью. Это сочинение на заданную тему, притом, того, кто пишет. Вы же не называете авторами сочинений учителей, дающих темы?
Потому снова отказалась. Но тогда начали уговаривать наговорить на диктофон.
Итак, ладно, села с диктофоном, на дворе первые дни апреля. Чтобы вы понимали временной размах. Ощущение очень странное. На что похоже – догадайтесь сами.
Я не то, чтобы не люблю давать интервью. Я вполне не против поговорить с грамотным, заинтересованным и этично себя ведущим журналистом. Который не сольет мой труд в унитаз. Такое бывало. Который не выпустит потом подписанную моим именем макулатуру, которой побрезгует шредер. Такое бывало. Который хотя бы просто присутствует, участвует и слышит, понимает о чем речь.
Но в этом случае моя интуиция мне подсказывала, даже сильно сигналила. Я чувствовала что-то не то.
Ладно, послала диктофонные файлы.
После чего журналисты пропали на страшно долгий срок.
Когда мы о них полностью забыли, вдруг прислали расшифровку, но не всю. Половину потеряли. Там два файла было, вот второй и потеряли. После выяснений и поисков, после очередной дозы мозго@бства нашли второй файл. Вернее, мы им нашли и снова прислали.
Еще через время прислали всю расшифровку.
Чтобы вычитать и отредактировать интервью, надо почти весь рабочий день потратить. Вот еще почему я не особо рвусь интервью давать. А другим свои тексты доверять редактировать нельзя – отрихтуют так, что мама родная не узнает. Напишут от себя, сократят все важное, исказят все, что осталось. Приделают жареный и неприятный заголовок. И дальше утирайся. Такое тоже бывало.
Так что интервью я всегда редактирую, и всегда сама.
Пришлось вылавливать окно в графике нормальных и нужных дел. Однажды солнечным утром засела за редактуру, после обеда закончила. В общем, отредактировала и отправила. Прощай, 2 мая, там люди по хорошей погоде гуляют.
Пропадают на четыре месяца. Потом присылают верстку, а туда наставлена куча фотографий с нашего сайта. Без имен авторов. Круто конечно, но фотографов кагбэ надо спрашивать! Передаю через директора, что в таком случае им нужно самим договариваться с фотографами. Обращаться, просить, в очередной раз рассказывать, какие они благородные и некоммерческие, как долго рассказывали это нам. Тем более, под каждой публикацией у нас на сайте обязательно есть ссылка на сайт или соцсети фотографа. О нет, отвечают! А не могли бы вы с ними сами договориться? Или дать нам фотографии, принадлежащие группе?
Если что, принцип этот называется «суп из топора», а еще «дай говна – дай ложку».
«Тетушка, дай попить, а то так жрать хочется, что переночевать негде. И не с кем».
«А давайте вы сделаете, а мы подпишем своими именами».
Я сильно подозревала, что следующей просьбой будет пропиарить это издание, ведь иначе его никто не узнает! Оказалась ли я провидцем? Узнаете в конце детектива.
Мое интервью в верстке было величественно подписано именами двух девушек, которые, вероятно, сочиняли вопросы. Было написано, что им принадлежит текст, который на 95 процентов мой. Который я сначала сама надиктовывала, потом шлифовала и дописывала.
Уточню. Если написано «вопросы и расшифровка такого-то», или «интервьюер такой-то, или «беседовал такой-то» – то норм. Но очень фигово выглядит, когда написано «текст такого-то», а он весь сделан тобой.
Мне очень стыдно, но в момент открытия присланной верстки я была отвлечена двумя вопиющими фактами: тем, что текст скромно приписан перу таких-то девушек, и что фотографии взяты без спросу. Мне не пришло в голову перечитать само интервью – я же его уже отредактировала.
Итак, я занята тем, что плююсь ядом, директор это обреченно амортизирует и через некоторое время смиренно таки присылает им фотографии, снятые нашими друзьями.
Еще несколько месяцев, я уже забыла. И тут – бинго!!! Играют оркестры, в воздух летят шарики. Из глубокого прошлого мне присылают пдф готового издания, гордо позиционирующего себя как сетевой журнал! И, конечно, просят всячески пропиарить его!
Я открываю и, еще не прочитав, с ужасом вижу вместо своего вычищенного и выправленного интервью какой-то странный корявый текст, ошибки в названиях, обратный порядок слов, безграмотные запятые, пропущенные пробелы, куски, которые я, как помню, выбросила, дикие тире…
Страшное подозрение начинает проникать в мою душу.
Бл@дь. Они поставили в журнал черновую расшифровку интервью! Ту, которой можно только печку растопить, а если хранить – то под грифом «совершенно секретно, никому не показывать, не позориться».
Ничто не вызывает такого моего гнева, как если мне насрали в мозги, высосали кучу времени и сделали в результате говно. Мне пипец как стыдно.
Друзья. Не читайте журнал «EQ Journal. Журнал о рок-музыке».
Музыканты, не давайте туда интервью.
Попросят вас об интервью – погуглите и найдите мой текст. Пусть он вас оградит от повторения моих ошибок.
Вот такая хорошая вышла реклама.
Эти люди даже не подумали извиниться и попытаться исправить ошибку. Позор. Не имейте с ними дела.