Интервью для «Областной газеты» (Екатеринбург). 23 мая 2014 г.
…На гастролях я почти всегда выхожу после концерта в холл, к зрителям, чтобы пообщаться. Это как фокус с разоблачением — чтобы люди могли посмотреть поближе, увидеть прыщик на лбу, пересохшие губы, усталость под глазами. Чтобы не было подмены живого человека образом. На сцене, безусловно, должно происходить волшебство. А в жизни ты остаёшься обычным человеком.
Наша встреча с Ольгой Арефьевой должна была состояться за час до концерта её группы в Екатеринбурге — но не сложилось. Арефьева заснула в гримёрке на сдвинутых стульях: накануне она с аншлагом дала большой концерт в Челябинске, затем — бессонная ночь в дороге, снова настройка аппаратуры, репетиция, аншлаг. Пообщаться удалось только наутро. Пили чай. Ели хлеб («Чем богаты…»). Говорили. Ольга сидела у окна съёмной квартиры, за которым — огромной декорацией — Екатеринбург. Город, в который она, уроженка Верхней Салды, теперь возвращается только на гастроли.
Какая я Арефьева? Я Оля!
— Когда в последний раз гуляли по Екатеринбургу?
— В прошлый приезд. Всё поменялось, стал город Екатеринбург, а был Свердловск. Я очень привязана к архитектуре, она мне дорога, и вот смотрю, например — целая старинная улица Вайнера полностью снесена, здания заменены на торговые центры. С другой стороны, за эти годы город стал менее запущенным, как-то оптимистичнее выглядит. Раньше, я помню, это было что-то мрачное, сейчас — нет, вроде обычный город. Может, дело во мне?
— Вы два года проучились на физическом факультете УрГУ, а потом поступили в музыкальное училище. Почему?
— Как только понимаешь, что сделана ошибка, надо исправлять. Вспоминаю, как у нас в школе проводили тестирование в целях профориентации. У меня обозначились склонности «человек-человек» плюс «человек-художественный образ». Конечно, это правда! Только какие профессии предлагались? «Продавец в художественном салоне»… Даже не было намёка на профессию актёра, например. Чтобы не давать надежд, наверное, они же лишние? Родители получили университетское техническое образование. Они, конечно, хотели, чтобы я пошла по их стопам. Мысль о музыке вообще не допускалась — у меня даже не было музыкальной школы. Убеждали меня, что мне нужна «нормальная» профессия, а петь можно и на досуге. В школе я легко справлялась со всеми предметами. Но на физфаке сразу произошёл переход на совершенно другой язык и другой уровень. Лекции состояли из того, что доску много часов подряд исписывали формулами, а лектор лишь произносил вслух эти буквы, почти никаких человеческих слов. Группа разделилась на тех, кто в этом плавал как рыба в воде, и тех, кто просто «плавал». Я мужественно сдавала все экзамены и была на хорошем счету. Но меня изнутри изводило сильнейшее ощущение, что я делаю совершенно не то, трачу время, упускаю шансы, ломаю судьбу. Пришлось объяснять, почему я хочу уйти. И мне даже пошли навстречу: я взяла документы, но могла вернуться в университет, если бы не поступила.
— Много в вашей нынешней жизни людей из Свердловска?
— Не осталось особо. Звоню, когда приезжаю, своему педагогу — Валерию Борисовичу Гуревичу. Перед концертом ни на что нет времени, да и нельзя думать о чём-то, кроме него. А вообще, я не сторонник того, чтобы регулярно всем близким и далеким рассылать открытки. И встречаться только ради того, чтобы засвидетельствовать почтение. Сейчас в соцсетях есть напоминания о днях рождения. Многие отмечают, что это породило много формальных, ритуальных поздравлений, когда человек на горизонте появляется ровно раз в году. Зачем? Отношения бывают здесь и сейчас. И люди встречаются, чтобы что-то происходило в настоящем моменте, а не чтобы делать вид.
— Стало быть, с одноклассниками тоже не осталось контактов?
— Они приезжали как-то на концерт в «Щелкунчике» целой компанией, подошли ко мне — это был хороший момент. Да, пообщались, посмотрели друг на друга. Но на вечер встречи одноклассников я, конечно, не поеду. У Воннегута в «Колыбели для кошки» было понятие «карасс» — люди, связанные какой-то, может, странной, судьбой, и «гранфаллон» — ложный карасс. Например, люди, которые учились в одном колледже, должны называть некую тётеньку «мамуля». «Мыжехиппи», «мыжерокеры» — это тоже не про меня. Как выяснилось, мне совершенно не важно, сколько человеку лет, каков его социальный статус, из какого он города. Главное — смысл встречи: может быть, мы одни и те же вопросы сейчас обдумываем. Кстати, в этом смысле Интернет — хорошая вещь. Постоянно я очень осмысленно общаюсь по переписке с совершенно незнакомыми людьми. Это совсем не то, что «Да ты чё, мы ж с тобой в колхозе были!» Кстати, вообще-то недавно в Челябинске после концерта мы долго гуляли и разговаривали с одним знакомым по университетскому колхозу. На картошке он был заводилой, пел «колхозные» песни, и все за ним воодушевлённым хором. Они были для нас почти гимнами. По вечерам происходили такие коллективные радения, общий экстаз — и это после тяжеленной работы, недосыпа, килограмма грязи на каждом сапоге и мокрой одежды. Потом на волне борьбы с пьянством, когда пришёл Андропов, его из универа выгнали. Никакой карьеры он не сделал, ничего не добился по житейским меркам. Но вот встречаю — живой и настоящий. Не спился, не погиб, не стал обывателем. И нам было о чём поговорить.
— Вам не приходилось быть таким заводилой?
— Я вообще не компанейская, не тот человек. Да, всегда просили сыграть что-нибудь. У людей есть стереотип: человек с гитарой = душа компании. Или как в фильмах: «Ах, Роза сейчас споёт для гостей! Ах, Роза, спойте! Мы все аплодируем!» И Роза, зардевшись, встаёт и начинает петь романс. Вот это — абсолютно не моя история. Для меня песня — хрупкий, особый, где-то даже религиозный акт. Поэтому смущает момент помещения его в неподготовленную среду, и важны соответствие ситуации и дистанция от обыденности.Я не пою человеку прямо в лицо, мне сложно это сделать в компании. Вот если мы будем все вместе петь — другое дело. На деле это не я пою людям, а мы вместе обращаем внимание в «прекрасное далёко». Мы все должны в одну сторону развернуться и настроиться, и от них тоже очень многое зависит. Это очень честный процесс, поиск тонких резонансов. Никто никого не развлекает, от зрителя требуется соучастие.
— А на концерте?
— На концерте происходит некая мистерия, совместный вылет в несказуемые сферы. Знаете, между концертом и службой в церкви есть что-то общее: и там, и там возникает соборность.
— Как в вашей же песне: «Вместо концерта пою молитву»…
— Да. «Путала жесты: захлопать или перекреститься» — строчка из книги про Ефросинью.
— А каковы ваши отношения с православием?
— У меня был период, когда я верила в православие. Потом для меня оно просто рассыпалось на картонные декорации. Я увидела такое количество дутых объектов, несообразностей, формальных ритуалов и фанатичных вещей, которые опираются на догматизм и ограниченность… Настолько меня это оттолкнуло, что я перестала общаться с церковью. Не могу играть в эту игру, там слишком много фальши. Но это не означает, что я отрицаю высший мир. Я отрицаю фальшь. Конечно, продолжаю восхищаться религиозной архитектурой и музыкой, дружу со многими п