Эфир на «Открытом радио». 25 апреля 2000 г.
…Происходит такой естественный отсев: я периодически пишу что-то новое, при этом что-то из того, что уже написано, решаю похоронить. Поэтому количество песен довольно непонятное и скорее стремится к уменьшению, а не к увеличению.
Ведущий Евгений Борисов
[Звучит песня «N»]
— У нас гостья. Давайте я попытаюсь её представить, чтобы всё было официально. Итак, выпускница Свердловского музыкального училища им. Чайковского по классу эстрадного вокала, выпускница Гнесинского института по классу эстрадного вокала, лауреат литературной премии журнала «Знамя»… Это тоже правда?!
— Да, вот это для меня самая приятная и почетная награда.
— Член Союза писателей
— Помимо своей воли.
— Ольга Арефьева.
— Здравствуйте!
— Первый вопрос: сразу ли Вы поняли, что будете заниматься музыкой? Ведь не часто кто-то лет в четырнадцать берёт гитару и понимает, что это навсегда.
— Нет, все были против. Когда мне эта крамольная мысль пришла в голову, на меня очень основательно навалились родственники, родители, учителя, чтобы я не забивала себе голову всякими бреднями.
— А родители хотели, чтобы Вы кем были?
— Кем-нибудь обыкновенным. А я, видите ли…
— Потеряна для общества.
— Ха-ха.
— А часто приходится не по каким-то биологическим причинам расставаться с людьми? Кто-то что-то сделал…
— Интересный вопрос. Нечасто, но я это периодически делаю. Я на это способна, и определенный опыт в этом у меня есть. И я, если уж делаю это, то однозначно и навсегда. А если не делаю, то терплю, конечно, очень долго. Но могу в определённый момент гнуться-гнуться и разогнуться.
— Все межличностные отношения одноразовые?
— Нет, наоборот, у меня всё очень надолго, навсегда и серьёзно.
— Но если ломается, то имеет ли смысл клеить?
— Нет, я никогда ничего не клею, — сломалось — всё — до свидания.
— Вот, выяснили. И об этом песни пишете, обо всём?
— Я не знаю, о чём я их пишу, честно говоря.
— Вы написали двести песен. Вы их сами считали?
— Их, я думаю, меньше. Происходит такой естественный отсев: я периодически пишу что-то новое, при этом что-то из того, что уже написано, решаю похоронить. Поэтому количество песен довольно непонятное и скорее стремится к уменьшению, а не к увеличению.
— В своё время Дэвид Боуи очень радикально поступил со своими старыми песнями: он устроил прощальный тур, в котором похоронил всё, что он исполнял раньше. Он поклялся больше это не исполнять. Так же поступила и Мадонна.
— Надеюсь, со мной такого не произойдёт. Названные люди играют достаточно популярную музыку и играют её очень много и часто. Я думаю, что никакой живой человек такого не выдержит. У меня немножко другая ситуация: во-первых, это всё по правде, это всё всерьёз, во-вторых, я не играю, как Кобзон, пять концертов в день. Я даже не играю пять концертов в месяц. Каждый концерт — большое событие и для меня, и для зрителей. Нет такого, чтобы я выходила в тираж. Я одни и те же песни исполняю крайне редко: из двухсот своих песен и где-то ста чужих и ещё каких-то песен я на концерт выбираю двадцать пять песен. У них есть шанс повториться довольно редко.
— А есть ли такой круг зрителей, лица которых Вы знаете? Вы идёте на свой собственный концерт, выходите на сцену и знаете: этого увижу, этого увижу.
— У меня не такое классное зрение (ха!), чтобы всех видеть. Я вижу пятнышки; по их колебаниям я понимаю их настроение. А кто именно сидит, слава Богу, не вижу, потому что это наверняка бы меня очень сильно отвлекало. А то, что люди ходят очень фанатски, это место имеет. Я даже не знаю, хорошо это или нет. Мне недавно один человек сказал: «Нельзя сказать, что сходил на концерт и послушал Арефьеву. Это как сходить на концерт и послушать что-нибудь из музыки. Будешь ходить на множество концертов, и на какой-то раз ты только начнёшь что-то понимать». Каждый раз какой-то новый слой познания. Для меня это имеет оборотную сторону — люди всё выучивают наизусть и начинают меня очень строго судить. Когда песня первый раз звучит, если она конечно человеку открывается, она его сносит, с ног валит. Он потом её год слушает, не вынимая из плеера, а потом приходит на концерт, и я её снова пою. Я её пою, может быть, ничуть не хуже, но он говорит: «Вот, Арефьева умерла: я не испытываю такого потрясения, как в первый раз». Это угнетает: живёшь, как на прицеле, живёшь в виде мишени. Враги человека — близкие его. Именно самые ярые фанаты меня зачастую «загрызают» гораздо сильнее врагов.
— Будда сказал: «Люби врагов своих: они дают тебе силы и мудрость».
— А вот «люби друзей своих»… (Ха-ха-ха!) Но есть настоящие друзья, слава Богу, которые не делают из своего восприятия оптический прицел. Сейчас послушаем песенку «Папоротник». Редко она звучит по радио. Воспользуемся случаем, что я тут сама сижу и имею возможность ставить песни, которые считаются «неформатными». По интернетовскому опросу это песня номер 1.
[Звучит песня «Папоротник»]
— Я не нашёл причину, по которой эта песня не может быть «форматной». Во всяком случае, ночью — очень и очень даже!..
— Ура! Ловлю на слове! Начну слушать «Открытое радио» по ночам в надежде услышать «Папоротник»!
— Оль, наши совсем не мейнстримовые музыканты очень популярны на Западе. Они часто туда ездят, большее время проводят там.
— Инна Желанная… Хун-хур-ту. Я знаю этих людей. Они попали в ту тусовку (круг фестивалей World Music) по причине экзотичности. Это всё Гэбриел, насколько я понимаю, затеял. Экзотика — это всегда прекрасно. Сейчас в мире мода на всё национальное, этническое, редкое, труднодоступное, из дальних углов, где цивилизация ещё не истоптала всё своими мусорными сапогами. Ну а для меня конечно лучше играть для своих. У меня песни связаны со словом, а слово — с воспринимающим объектом. Если музыка — это универсальный язык, то слово требует человека, который понимает его на том же уровне. Хотя мне тоже сейчас пишут по интернету иностранцы: «Мне безумно нравится Ваша музыка, про что там слова?» Ха-ха-ха!
— Как за границу попадают Ваши альбомы?
— О, я не знаю, как это делается. Знаю, что в Нью-Йорке ими вовсю торгуют, в Израиле они есть. В Саратове вот нет, а в Иерусалиме — во всех русских магазинах. Закупают наверное и везут. По интернету много чего можно скачать: у нас на сайте стоит и Real Audio и «эм-пэ-тришки»(MP3) некоторые. Кто хочет, тот всегда найдёт.
— О Ваших концертах мы уже поговорили, а сами Вы ходите на какие-нибудь концерты? Очень хочется узнать о первом концерте, на который вы попали много-много лет назад. Что это было?
— Я не знаю, какой был первый. Верхняя Салда — это был достаточно центровой город в советское время, потому что там очень мощный металлообрабатывающий завод, эвакуированный из Москвы во время войны. У нас много чего происходило всесоюзного масштаба (как фестиваль шахмат Остап Бендер устраивал в Васюках). Например, проводились мотогонки на льду. Прям у нас под окном — стадион, жуткий рёв мотоциклов; участники из Прибалтики, из Москвы, из Ленинграда. Было очень круто. К нам, по причине мощности завода, очень нехило захаживали звезды эстрады: цыгане никогда не обходили, это была тропочка их гастролей — была Рада Волшанинова, Пётр Деметр… В общем, ДК имени Первого мая у нас был мощный культурный центр.
— Маренич…
— Мареничи не были. Это, кстати, не цыгане, а украинцы. Их я на пластинке слушала. Цыгане — это был один из первых моих эстетических шоков. Я безумно их люблю с тех пор, восхищаюсь их музыкой, их песнями. Помнится, тогда мне попала в руки виниловая пластинка с песнями из фильма «Табор уходит в небо», где громко названа музыка Евгения Доги, а на самом деле это обработки народных цыганских песен. Я сняла и запомнила почти все песни, все женские песни. Я их честно выслушивала, карябала русскими буквами, впрочем, у цыган нет письменности, они так и пишут русскими. Все эти «ромалэ, чавалэ», «маляркицы» я знала, пела. Кстати, пела невероятно здоро