Интервью для журнала «ПЕРСОНА/PERSONA» №2(69), 2008 г.
…Я, как выяснилось, существо общественное. Мне близки коммунные отношения с людьми. Не коммунистические, а коммунные. А именно — когда люди, которые с тобой находятся рядом, фактически твоя семья. Но не те непонятные родственники с их салатом оливье и вопросами: «когда ты выйдешь замуж?», «почему ты такая худая?». А истинные родственники — твои соратники, с которыми ты делишь интересы. Коммуны, театральные труппы, бродячие цирки, группы духовного поиска, — они мне близки. Есть отшельники, а я — общественник. Понятно, всё равно это в некоем монастыре. Всё равно происходит удаление от мира (хотя внутри мира), в свою группу людей, которых интересует то же, что и тебя.
Ни в какие привычные рамки не вместить многомерный образ Ольги Арефьевой. Лирический он, трагический? Всё — многоликость, недосказанность. Она не живёт отражённым светом. Сама его источает. Да, Арефьева хороша — строга, грустна. Собранна, в самой себе. Не распахнута миру. Такое впечатление, что-то от него утаивает. Что? Обращаясь к её проникновенным балладам, дерзким сценическим решениям, попадаешь в другое измерение, переходишь в иное состояние. И тогда перед слушателями происходит перевоплощение хрупкого существа в лицедейское создание, наполненное светом и болью, свободой и страстью, плотью и духом. И всё, о чём мы не могли сказать и помыслить, становится живым откликом исповедального голоса. Так рождается тайна творческого откровения. Что движет ими, когда всё уже остановилось?..
…Там, где свет переходит в звук…
— Ольга, у вас есть песня:
«Я меняю голоса,
Я меняю лица,
Но кто меня знает,
Что я за птица?»
— А как бы Вы сами себе ответили на этот вопрос?
— Может быть, я гость в этом мире. Мне нравится многообразие ощущений, которые можно получить на этой планете. И разные его возможности изучаю c большим интересом. Разные обличия на себя примеряю — получается, таким образом я узнаю, что находится внутри.
— Главный урок, который вынесли из детства?
— Не урок, а, скажем, впечатление, — это какая-то инакость. Какая-то чуждость, что ли. В той среде, в которую я попала, я была не своя. Когда взрослый человек попадает не туда, это понятней. А я родилась не там — это, видимо, нужно было зачем-то. Самое сильное ощущение детства — это одиночество, отсутствие единомышленников, отсутствие информации, отсутствие компании и непонимание того, чем живут все остальные.
— А сейчас одиночество исчезло?
— Одиночество исчезло. Сейчас у меня есть единомышленники и друзья. Просто, оказалось, что таких людей, как я, — мало. Относительно мало. И в маленьком провинциальном городе трудно таким людям найтись, просто по теории вероятностей — потому, что они растворены как соль в воде. Но в больших городах шансы на встречу сильно повышаются, когда выходишь на свою среду, на свой слой. Есть люди по жизни патологически одинокие, которые это в себе культивируют, взращивают, — я не из них.. А может, они просто с более далёкой планеты. Я, как выяснилось, существо общественное. Мне близки коммунные отношения с людьми. Не коммунистические, а коммунные. А именно — когда люди, которые с тобой находятся рядом, фактически твоя семья. Но не те непонятные родственники с их салатом оливье и вопросами: «когда ты выйдешь замуж?», «почему ты такая худая?» и «почему Наташа Королёва развелась с Игорем Николаевым?» («как же ты там в Москве живёшь и не знаешь!») А истинные родственники — твои соратники, с которыми ты делишь интересы. Коммуны, театральные труппы, бродячие цирки, группы духовного поиска, — они мне близки. Есть отшельники, а я — общественник. Понятно, всё равно это в некоем монастыре. Всё равно происходит удаление от мира (хотя внутри мира), в свою группу людей, которых интересует то же, что и тебя.
— Когда Вы написали песни, за которые Вам не совестно?
— Слово «совестно» сюда не лезет. Мне вообще не совестно за то, что я пела. Другой вопрос — когда я именно написала первую песню, которую можно считать актом искусства, что ли, а не просто ученической поделкой? Всё, что я делала с самого начала, даже будучи подростком, было глубоко пережито, и было для меня очень сильным и ярким актом искусства, даже если это было изучение первых трёх аккордов. Мотор находится не снаружи, мотор находится внутри. Остальное выясняется путём некоего сопоставления с внешней оценкой. Вначале меня не замечали, потом наоборот оценили и переоценили… Но для меня критерий — истинное удовлетворение, которое я получаю в сей момент, а оно возникает только когда я делаю то, что для меня свежо, трудно, актуально. Даже если весь мир будет меня горячо хвалить и давать большие деньги за повторение давным-давно пройденного, это не заставит меня получать от этого истинное удовлетворение.
— Вы же понимаете, что у Вас есть слушатели и почитатели, и они должны сбалансировать Ваши внутренние колебания?
— Да, обратная связь мне даёт понимание того, что меня слышат. Что я ценный «фрукт» или «овощ». То, с чем выходишь к зрителям, должно вызвать у них резонанс, иначе чего на сцену выходить? Как говорил один палач, «а работа-то на воздухе, а работа-то с людьми!». Но всё же я иду на шаг впереди оценки. Хвост уже сделанного — он всегда находится позади. Если на него ориентироваться, перестанешь идти дальше. Ты можешь с успехом и почётом до конца жизни простоять на этом удобном месте. Может быть, скоро все поймут, что их обманули. А может не поймут, но не это важно. Человек, который остановился, сам себе будет не интересен. Я хотела бы быть сама себе интересна и поэтому принимаю непопулярные решения. Сделать следующий шаг — это непопулярное решение. Потому что ты выходишь из своего привычного образа. Люди думают, что ты — это, а ты не это. Они думают, что ты — здесь, а ты уже не здесь.
— Когда «кормчий» Ольга Арефьева и её «Ковчег» отправились в свободное творческое плавание?
— Мы всегда были в свободном творческом плавании. Всегда делали то, что хотели. До «Ковчега» тоже были эксперименты такие и сякие. То, что прижилось именно это название — в некотором роде случайность, надо же как-то называться. История не началась в тот день, когда его придумали. Но не будем же мы школьные ансамбли вписывать в творческую биографию? Первые составы были нестабильны, распадались часто. Пётр Акимов — первый, с кем мы долго вместе. С людьми, с которыми ты играешь, ты вступаешь в глубокие духовные отношения. Они тебе больше чем родственники, где-то даже больше чем друзья и любимые. Хотя, может быть, в быту ты с ними не встречаешься. Мы с Петром Акимовым в быту время вместе не проводим. Мы встречаемся исключительно за инструментами. Но, пожалуй, это один из самых близких людей. В творчестве, по крайней мере.
— А если бегло пробежаться по эволюции Ваших творческих поисков и музыкальных пристрастий…
— Когда я была молоденькая, я искала культурный круг для себя, тыкалась в разные места. В Верхней Салде в школьный ансамбль с пафосными советскими песнями (быстро выгнали, это была страшная детская трагедия). В Свердовске — в бардовский клуб. Потом свердловский рок-клуб. Моя подружка, сестра известной бардессы, тогда сказала «ну тебя и носит!» Затем музучилище по эстрадному вокалу. После выступления в Юрмале в рок-клубе на меня начали слегка коситься. Потом Москва и первый «Ковчег» с наивными и красивыми акустическими песнями. «Осень», «Что значит небо», «Сделай меня тенью», «Нет у тебя души» и «Жемчужину» до сих пор пою. В московском рок-клубе некая Комета пренебрежительно бросила: «Это совершенно не то, забирайте кассету». Потом Блюз-Ковчег (единственный раз ни в чём не обвиняли, зато просуществовал всего пару-тройку концертов). После его распада — Акустик-Ковчег, когда меня обвиняли в предательстве блюза (даже помню кто, некая андеграундная продюсерша). Потом Регги-Ковчег, когда меня обвиняли в примитивности и полной деградации после сложной и красивой акустики. Куча новой акустики и электричества. Как я могла и смела предать великую музыку реггей! Потом Рояль (почти театральный проект), Шансон (практически фольклорный проект), духовные стихи (тоже фольклор), Белые цыгане (фольклор). (Кому всё это надо! Народ хочет старые хиты!) А потом, блин, театр! (Все авангардные театры — полная х..ня! (с) Умка). Сейчас Бах, Гендель и шумовая музыка для театра и сновидения. И аутентичный фольклор. И всё — и старое, и новое, я сейчас исполняю, всё во мне живёт одновременно. И — что? Для постороннего и поверхностного глаза меня всё ещё «носит», и чем дальше — тем больше. Но если дать себе задуматься, послушать музыку, сравнить разные периоды, то станет понятно, что как я была собой в те незапамятные времена, так и осталась сейчас. Н