Ольга Арефьева и группа Ковчег

Театр KALIMBA

ЧаВо

Здесь можно прочитать ответы на вопросы, которые часто задаются Ольге Арефьевой на эфирах и интервью, а также в интернете.
Более развёрнутые ответы на некоторые вопросы читайте также в Статьях Ольги Арефьевой.
Писать Ольге можно через ее аккаунты в соцсетях.

👉 Можно ли фотографировать на ваших концертах?

У нас есть ряд выстраданных и вполне посильных условий: вы хороший фотограф (ваши работы не хуже тех, что уже стоят у нас на сайте), у вас хорошая аппаратура, позволяющая не подходить ко мне вплотную. Вы нам даете фотографии бесплатно, если потребуется — в максимальном разрешении, без лейблов. Вы не публикуете фото все подряд (зачем засорять ноосферу?), и получаете наше согласие перед обнародованием (согласие будет, если нет явного шлака, ну в крайнем случае выкинем что-то). Вы не пытаетесь снимать вне выступления (не подстерегаете на улице, в гримерке, на настройке). Вы не используете фото абсолютно ни для каких иных целей кроме материала о концерте (иные цели — это реклама какой-нибудь фигни, обложка чего-то постороннего и т.д.)
Во время концерта вы не должны мешать нам и зрителям. Поэтому вы не маячите там, где я вас явно вижу, не заслоняете обзор другим людям и не шумите. Полностью отключаете на фотоаппарате ВСЕ огоньки (дальномерные, анти-красный глаз, индикатор того, что фотоаппарат включен, а также светящийся экран). Что не отключается — заклеиваете черным скотчем. Отключаете все звуки фотоаппарата (есть такая функция в цифровиках). Разумеется, ни под каким видом не пользуетесь вспышкой ни единого раза за концерт («извините, случайно вылетело» — не принимается, все лучше проверить заранее). Тест: направьте фотоаппарат на себя в полутьме, сделайте пробный снимок и посмотрите, не вспыхивает ли что-то.
Кроме того, если вы нормальный фотограф, то владеете фотошопом, и сами кадрируете и обрабатываете фотографии, не перекладывая эту функцию на нас. А то бывают хорошие вроде фото, а работать с ними надо.
Мы, в свою очередь, обязуемся указывать ваше имя или псевдоним при использовании ваших фотографий на сайте. Ссылку на ваш авторский ресурс даем, если вы хотите. На афишах (если до этого дело дойдет) имя фотографа обычно не указывается, но мы всегда спрашиваем разрешения. В прессу если хотят взять, тоже спрашивают, но платят редко, тут уж фотограф сам решает, соглашаться или нет.
Я сама фотограф-любитель, мои фотографии вот тут.
Когда я сама кого-то снимаю, я соблюдаю эти же правила, только уже как фотограф.
Уже существующие фотографии с наших концертов тут.

Мы не разрешаем не фото вообще, а нелегальные фото- и видеосъемку. Для хорошего фотографа нет проблемы легализоваться: договориться с нами или с организаторами.
Нет другого способа ввести хоть в какое-то разумное русло бешеную активность некоторых не очень воспитанных зрителей с гаджетами. Съемка, сопровождающаяся огоньками, щелчками и вспышками, а также мельтешением в поле зрения артистов и зрителей, однозначно мешает концерту. В момент, когда требуется тонкая настройка и полное внимание всех, кто на сцене и в зале, человек, бездумно давящий на кнопку гаджета, грубо разрывает пространство. В том числе, меня шокируют смелые вспышки и красные наводящие огоньки из зала, когда я сама тоже зритель. Спрашиваю выступавших - у них тоже, оказывается, наболело, накопилось возмущение. Это ужасно мешает практически всем, кроме самых толстокожих.
Видео, снятое невзирая на запрет, выложенное без нашего ведома и разрешения в сеть нас огорчает не меньше, ибо не отличается разборчивостью. Мы хотели бы иметь последнее слово в вопросе, какие наши произведения и в каком виде публиковать. Авторское законодательство в этом вопросе на нашей стороне.
Удаление нелегитимных роликов — не самое приятное занятие. Мы больше хотели бы обратиться к разуму и осознанности наших зрителей.

👉 Я заснял ваш концерт на видео, полюбуйтесь и оцените

Уважаемый Сергей!
Съемка наших концертов запрещена.
Это написано во всей концертной рекламе, и не говорите, что не видели.
У этого есть причины.
Я не хочу плодить уродов. На концертах, особенно в других городах, обязательно бывают проблемы со светом, со звуком, кроме того — у меня не железное здоровье, и тяжелые переезды наносят довольно большой ущерб голосу и состоянию.
Концерт для нас всегда эксперимент. Мы не штампуем одинаковых представлений, где все отработано до мелочей. Мы очень часто исполняем песни задолго до их публикации на альбомах. К тому же я вношу серьезные правки в произведения после даже многократных исполнений на сцене.
Да, я перфекционистка. Я не хочу, чтобы в истории оставались фальшивые ноты, ошибки в тексте, неудачный звук и плохие съемки. Мне крайне неприятно, когда без моего ведома и согласия посторонние записывают и публикуют мои произведения и исполнения. По праву автора я хотела бы иметь последнее слово в решениях по этому поводу.
Кстати, о плохой съемке. Все нелигитимно сделанные съемки оказываются плохими. Исключений не было. Настоящие художники, хорошие операторы не будут прятаться и вести себя как мелкие воришки. Поговорят заранее, как минимум, покажут свои работы. И то, скорее всего, или получат отказ, или свяжут себя обещанием не публиковать ничего без моего согласия.
Невозможно разместить камеру так, чтобы ее не видела охрана и при этом хорошо снять.
Все равно постоянно находятся люди, которым наплевать.
Обычно они таятся и шифруются.
А вы вот вышли с широкой улыбкой. Это наивность или злой умысел?
Я так понимаю, что у меня выбор только один: согласиться от вас принять это видео, или не согласиться. Этот выбор ничего не меняет в ситуации: все равно видео уже у вас в руках и вы будете сделать с ним что хотите, тем более, находясь в другом государстве.
Насчет бескорыстия не смешите мои тапки.
Во-первых, я никогда не проверю, торговали ли вы этой записью или нет.
Во-вторых, существует масса нематериальных ценностей. Благодарность, восхищение, творческая энергия.
Разные там «спасибо» на трекерах, разные «ух, молодец» от знакомых и незнакомых.
Так что ситуация очень напоминает облапывание девушки.
Я понимаю, что вы, возможно, хорошо ко мне относитесь — ведь вас же не заставляли сидеть над монтажом и созерцать моё лицо несколько месяцев?
Переведите ситуацию в понятные образы.
Девушка вам нравится, и вы тупо начали ее хватать.
Не добиваться ее внимания, не знакомиться постепенно, не тратить силы на завоевание доверия и риск отказа. А вот так, явочным порядком.
Что вы хотите дальше от девушки? Что она вам будет благодарна?
Или вас удивит ее неожиданно негативная реакция?
Наивность (я не знал, что ей будет неприятно) или цинизм (а мне плевать, я ее хотел и сделал что хотел)?
что дальше?
Вы незамысловато сделаете вывод (лучше публично) что девушка — сволочь, а вы — Д»Артаньян, и будете дальше спокойно жить с чувством, какой вы бескорыстный молодец?
Или до вас что-то дойдёт?

Вообще, снимать или иным образом копировать творческий продукт против воли артистов и выкладывать без их ведома и согласия (лучше выраженного в письменной форме) — является откровенным нарушением авторского законодательства.
Так что больше так не делайте, а эти материалы удалите и никуда не выкладывайте, пожалуйста.
Мы, конечно, их можем посмотреть, но это не оправдание нелегитимной съемки.
У нас есть инструменты удаления контрафакта со всех основных видеохостингов, но для вас лучше, если вы сделаете это сами, так как аккаунты, получившие нарекания со стороны авторского права, могут быть заблокированы и даже удалены.
И это еще хороший исход — при том случае, что мы не решим дать делу юридический ход. Но если мы это сделаем, нарушители законодательства могут поплатиться крупными суммами.

👉 Я записал на концерте и выложил в интернет вашу новую песню, полюбуйтесь и оцените

Я очень против того, когда люди пытаются записать что-то из-под полы и выложить в сеть. Это лишает меня стимула показывать что-то новое. Есть такие музыканты, которые годами не показывают новые треки, пишут в студии альбомы и до выпуска все песни держат в огромном секрете. Я так не делаю, но считаю предательством, когда моим доверием злоупотребляют и пытаются своровать и скорее выложить. Эти воришки тешат свое самолюбие, они зачем-то делают слепок того, что еще только формируется, и выбрасывают в общественное достояние. А там совершенно другой глаз у людей — более холодный, более злой, критичный. Или наоборот, влюбляются в промежуточный вариант и потом не хотят воспринимать песню в развитии. Как младенца сначала показывают только близким людям, и лишь с какого-то момента могут вывести туда, где могут быть посторонние. С песнями то же самое — им нужно пройти момент оперения. На концертах все чувствуют этот трепет перед новым и ценят его. А когда украли и скорее выложили, трясясь от своей значимости и вожделения — это предательство. И даже сейчас я обращаюсь через портал: люди, не делайте этого! Это очень медвежья, дурная услуга. Мы запишем и выложим рано или поздно, и будет хоть бесплатно хоть платно. Но не надо воровать. Я сама хочу решать, когда и как это произойдет наилучшим образом.

👉 Мы исполняем вашу песню на наших концертах, и вот выложили в интернет запись (съемку), полюбуйтесь и оцените

Уважаемые музыканты! В принципе я не даю разрешения исполнять мои произведения на профессиональной сцене, не давала его и вам. Пока что есть, кому петь мои песни — это я 🙂
Если вы самодеятельный коллектив, и это никуда дальше не пойдёт, то это ваше личное дело, как развлекаться в свободное время. Я даже исполнение моих песен уличными музыкантами в разных городах, в электричках и переходах тоже считаю одной из форм их досуга и в общем реагирую на это, как на положительный отзыв мира.

Но профессионально исполнять мои песни (на сцене, в клубе, на фестивале, на телевидении, радио и т.д.) и распространять записи вашего исполнения (в том числе через интернет) я как автор не разрешаю.

Это не «плагиат», за который вы извиняетесь, это использование произведения в нарушение авторских прав. Закон защищает меня в этом вопросе, поэтому надеюсь, что вы не будете настолько безрассудны, чтобы попытаться выпустить эту запись. Это чревато.

Так что ваш радостный тон сообщения мне вовсе не принёс радости, напротив. Это неприятно мне и самонадеянно с вашей стороны. На будущее, имейте в виду, что СНАЧАЛА спрашивается разрешение, а ПОТОМ начинаются действия.

Ответ на письмо группы, выложившей в интернет исполнение песни Ольги без разрешения

Когда вы приедете в наш город?

Я знаю, что основная разновидность откликов на объявления насчет гастролей — это вопросы вроде «а когда в (название города)?», а не заедете ли вы случайно в (названия еще 5 городов в округе 5 тысяч километров)?

Отвечаю: все в ваших руках. Мы всегда откликаемся на серьезные предложения.

Расписание наших выступлений есть в разделе «Анонсы». Если вашего города нет в наших ближайших планах — прочитайте раздел «Гастроли». Там подробно расписано всё, что нужно для организации концерта. Узнайте у себя на месте про залы, рекламу, аппаратуру, свет и т.д. После этого обращайтесь с предложением к нашему директору. Предложение — это начало увлекательных переговоров о многочисленных, но решаемых организационных вопросах. Каждый концерт на выезде — это большая работа. У любого айсберга есть подводная часть, которая больше надводной в несколько раз. Поэтому группе людей с музыкальными инструментами запросто куда-то завернуть — так не бывает. А вот пригласить заранее, согласовать событие с соседними городами и там тоже сделать концерты, подготовить рекламу, зал, свет, звук — так только и бывает. Поэтому давайте по-взрослому, не задаем одни и те же детские вопросы, а засучиваем рукава и делаем, чтобы приглашение поступило, и оно было реализовано.

Или ищите тех, кто возьмётся за концерт у вас в городе, просите их, напоминайте, помогайте им.

Мы, будучи в Москве, никак не можем сами организовать концерт в другом городе. Это можете сделать или помочь сделать вы.

Когда концерты уже назначены — поддерживаем их как можем! Зовем друзей, публикуем у себя рекламу и убеждаем это сделать окружающих, делаем материалы в прессе и в интернете, и, конечно, приходим сами на концерт, когда он усилиями многих людей уже организован!

Концерт — совместное дело зрителей и артистов. Мы — едем к тем, кто нас ждет, и те, кто действительно (а не на словах) хочет нашего приезда — делают все, чтобы он состоялся. Эта история очень далека от бизнеса. Я еще напишу попозже о том, как мы сами постоянно тащим воз финансирования своих записей (и сколько из этого составляют пожертвования). Не считая работы по собственно записи и сочинению музыки. Музыка сейчас — это служение, у которого нет других причин быть, кроме нее самой. Если вы хотите, чтобы это было и жило — а не просто потреблять вяло, что сделали другие — будьте активны.

Концерт на выезде — всегда долгожданная встреча и не так запросто выполнимая задача. Музыканты на гастролях не особенно зарабатывают, но испытывают множество трудностей, которые компенсируются одним — радостью встречи с людьми в зале, горячо ждущими нас.

Давно прошли (и я не застала их) времена гастрольных чесов, филармонической системы и прочих последствий плановой экономики. Сейчас концерты делают отдельные энтузиасты на местах, которые доказывают, что даже один человек может существенно изменить культурную ситуацию в своем регионе. Группы и артисты едут к конкретным людям, которые взяли на себя ответственность и смелость не сидеть и не ждать вечно, когда кто-то другой сделает что-то. Будьте такими, или поддерживайте их начинания — тогда мы и приедем к вам!

Расскажите о начале вашего творческого пути

Наверное, ещё в школе я начала писать песни, правда прошло довольно много времени до тех пор, пока я осознала, что это мое, что это песни, которые я могу показывать людям, пока они стали действительно хорошими. Так что я не могу сказать, что «такого-то числа такого-то года начался мой творческий путь».
А в качестве певицы… В школе. В художественной самодеятельности. При том, для меня это было страшно все сложно, потому что я была девушкой закомплексованной и какой-то чужеродной в этой среде, и для меня был очень большой шаг — в первый раз что-то спеть. И это для меня были тогда очень большие и значительные события — когда я выступила каком-то школьном конкурсе политической песни и победила. А потом на городском конкурсе — и там победила. И даже поверить в это не могла.
Хотя, с другой стороны, во всяких школьных тусовках, походах, вечеринках всегда очень нужен человек с гитарой. Вот я там пыталась что-то петь. Но так как песни, которые я пела, всегда были очень протяжными, печальными и высокоинтеллектуальными, то это все равно не вписывалось в тусовку, потому что там надо, чтобы все было весело, просто и всем доступно.
Никто меня не учил. Гитару мне случайно купили родители и очень скоро об этом пожалели :-). Гитара была ужасная. В те времена была такая категория музыкальных инструментов, произведенных на мебельных фабриках. Инструментов, на которых играть невозможно, и они вообще устарели. Это была семиструнка, с таким чудовищным расстоянием между грифом и струнами, что детскими мягкими пальчиками совершенно невозможно продавить. Мне папа переточил её верхний порожек под шесть струн. Колки надо было крутить втроем, с жутким скрипом… У меня с пальцев облезала толстенным слоем кожа, это было жуткое зрелище. Научилась играть я сама. Мне показали аккорды один раз, вернее даже не показали, а я их зарисовала. Все. Дальше сама. Буквально в течение нескольких дней я уже играла на трех аккордах. Мне это казалось очень красивым. То, что называется «цыганочка» или «три блатных аккорда». Когда я в первый раз их сыграла сама, я просто не могла насытиться наслаждением, которое получала от звучания, от сочетания этих звуков. Дальше я спела всего Окуджаву и всю Бичевскую. Спела песни цыган, которые я очень любила. Записала тексты на цыганском языке русскими буквами, как расслышала. Но, правда, в основном это слышали стены нашей квартиры.

Семья, город, школа

Выросла я в Верхней Салде, в обычной семье инженеров. Родители мои учились в Саратовском университете, в Салду маму, с её красным дипломом, отправили по распределению, папа поехал с ней. Мама занималась метеорологией, а папа — метрологией, то есть измерительными приборами. У меня всё хорошо сложилось с родителями. Зато воспоминания о школе остались самые неприятные. Это я уже сейчас понимаю. Я не любила давления, хождения строем и вообще нивелирования личности. Мне требовалось, чтобы ко мне относились как-то по-особенному. И влиться в стаю, коллектив мне тоже не удавалось — я была особняком и вообще не совсем понимала, что делаю на этой планете. В результате я больше была в одиночестве, сидела дома наедине со своими мыслями.

Верхняя Салда — это был достаточно центровой город в советское время, потому что там металлообрабатывающий завод, эвакуированный из Москвы во время войны. У нас много чего происходило всесоюзного масштаба. Например, проводились мотогонки на льду. Прям у нас под окном — стадион, жуткий рев мотоциклов; участники из Прибалтики, из Москвы, из Ленинграда. К нам, по причине мощности завода, заезжали звезды эстрады. В ДК имени Первого мая у нас был культурный центр.

Моих родителей туда отправили по распределению. Они там прожили год и родили меня. Уральской девушкой я так и не стала, хоть я там и выросла. Я уехала в Свердловск, там выучилась в музыкальном училище, года два жила после этого в общежитии, преподавала аэробику. Родители за это время переехали в Чимкент, потом в Аткарск, а я потом в Москву попала. Приехала на фестиваль и осталась, еще год проболталась, пока не поступила в Гнесинский институт… Ну в общем для статуса я скорее поступила в институт на эстрадный вокал, чтоб было понятно, по крайней мере, моим родителям, чем я тут занимаюсь. Я не ехала сюда прицельно, просто оказалось, что здесь мое место.

Как вы поняли, что вы певица, и поступили в музыкальное училище?

Поступление в музучилище — это был отчаянный поступок. Но он был обусловлен, это был шаг по судьбе. Жаль, поздно я это сделала. Не надо было терять два года в университете. Может быть, и судьба пошла по-другому. К тому моменту только начинала, хотя у меня уже были песни, но не было практически никаких знаний, знакомств. Даже нот не знала при поступлении. Но я их выучила за несколько дней: прочитала учебник музыкальной грамоты. В музыкальной школе людей этому обучают десять лет.
Существуют исключения, когда в музыкальное учебное заведение берут человека без начального образования, это случается с певцами. Со мной как раз и произошло это. Голос — это такая субстанция, которая становится очевидной только после ломки, то есть в 16-18 лет. Он обнаруживается в том возрасте, когда уже поздно идти в музыкальную школу, уже надо идти в музыкальное училище.

Все это было не так быстро и не так легко. Постоянно чувствовала хроническое отставание в учебном процессе. Я всё знала теоретически, а практически применять — это надо как раз те десять лет практики с детства, чтобы, глядя на ноты, слышать их. Вспоминаю, как происходила учеба: на первом уроке музыкальной гармонии специально для 1-2 человек, тех, кто поступил без школьного образования, педагог рассказывал: «Значит так, бывают такие-то ноты, длительности: целые, половинки и четвертушки. Вот это интервалы, это трезвучия, септаккорды. Все, а теперь поехали». Дальше уже с нами разговаривали без особых скидок.

Вопреки всему, всему и всем. Так получилось; это — моя судьба. После школы меня все убеждали, что это — мои бредни (насчёт музыки), тем более, что мне не удалось попасть в музыкальную школу, потому что в меня не поверили. Без образования как в чистом поле я оказалась. И плюс родители настояли, чтобы я поступила в университет на, по их мнению, правильный факультет. Физический. Я там два года честно выполняла родительское направление, но, понятно, что, когда у человека стремление к другому, то ничем его не сбить. Терпела, терпела; училась, училась; сдавала сессии; получала хорошие оценки, а потом — раз — и ушла в музучилище, куда меня взяли, несмотря даже на незнание нот.

Правда ли, что вашим учителем вокала был Лев Лещенко?

Моим первым педагогом был Валерий Борисович Гуревич в свердловском музучилище. Он первый поверил в «гадкого утёнка», он разбирался с постановкой голоса, с ним я искала первый учебный репертуар, который порой пою для себя до сих пор. Это довольно трудоёмко — первичная огранка, обучение азам, это четыре года в постоянном контакте — по три-четыре урока вокала в неделю. Я ему очень благодарна за всё. В Гнесинском институте, где эстрадное пение было только на заочном отделении, я захотела пойти именно к Лещенко, потому что он чем-то похож на моего педагога. Это было правильное решение. Он интеллигентный человек. Но встречались мы не очень много — два месяца в год на сессиях и экзаменах. Он находил время приезжать на занятия, несмотря на свою огромную занятость, никогда не опаздывал даже на минуту, полностью присутствовал в уроке. Но понятно, всё равно это были лишь экспресс-встречи для принятия текущих решений.

В свердловском музыкальном училище имени Чайковского вашим учителем по вокалу был Валерий Гуревич, выпускавший преимущественно оперных исполнителей. Он вас как-то ориентировал на карьеру в большой опере?

Нет. Он обучал не только оперных, но и эстрадных исполнителей. У оперного и эстрадного пения нет принципиальных противоречий, и постановка голоса более или менее одинаковая. Просто ты больше пользуешься грудным регистром — эстрада или головным — опера. С самого начала было ясно, что у меня эстрадный голос. У меня не особенно хорошие данные в области оперного пения. Свой верхний регистр я не назову божественным, послушным, легким, подвижным, что необходимо для оперы. Так что об опере не шло речи, хотя лично я ее с годами полюбила. Особенно люблю женские голоса. Но в молодом возрасте я не могла этого оценить. В молодости больше притягивает рок, эстрадная песня, а такой пласт мировой культуры, как опера, требует определенной зрелости восприятия.

Расскажите, пожалуйста, поподробнее о вашем дебюте на "Юрмале-87"

Это довольно муторная история. Я была юной, наивной и надеялась на какую-то правду. Тогда я впервые столкнулась с мурлом масс-культуры, цензуры и официальной лжи. Конкурсы на местах состояли в том, что их проводили местные телевидения, а материалы отсылали в Москву. Из свердловских участников в итоге московские редакторы выбрали именно меня. И когда я начала с ними общаться по междугороднему телефону, мне начали аккуратно, но с железобетонной настойчивостью навязывать свои правила игры. Надо было выбрать, что петь, но они не хотели серьезных песен, и вообще песен хоть с каким-либо смыслом. Я как Дон Кихот бросалась на мельницу, а мне повторяли разными словами одно и то же «нет» и объясняли его какими-то бесконечными «но». В итоге меня это страшно измотало, да и редакторов, как я понимаю, не меньше. Затяжной-затяжной дурной сон с непрерывным спором. Мой педагог меня поддерживал, спасибо ему. В итоге получился компромисс — одну песню я пою, какую хочу, — под рояль была очень красивая песня Александра Пантыкина из группы Урфин Джюс, одну — которую хотели они, своего протеже-композитора. В гала-концерт победителей они, конечно, взяли «свою» — тря-ля-ля ни о чем. А после конкурса от нервной перегрузки я на некоторое время потеряла голос, потом попала в больницу с воспалением легких. И времена-то еще внешне были относительно приличные — тогда еще не было принято, как сейчас, открыто совать проплаченных победителей и не скрывать свои коммерческие и идеологические цели. Конкурс был настоящий, оркестр настоящий, выступления были живые, эфир прямой всесоюзный (можете сейчас такое представить?), а участников и вправду собирали изо всех краев и республик. Все подавалось под видом культуры. Но внутри смысл был тот же, велась жесткая обработка — это нельзя, то нельзя, нужно попроще и повеселее. Зато родители были очень рады за меня — шутка ли, лауреат всесоюзного конкурса, их дочку центральное телевидение показывает. Они до конца так и не поняли эту веселую систему. Родственники до сих пор передают мне через родителей: «Ну почему она не споет ХОРОШУЮ песню, чтобы ее по ТЕЛЕВИЗОРУ показывали?!»

Почему название "Ковчег"?

Это такое непотопляемое судно. Я думаю, мы дали хорошее название. «Как вы яхту назовёте, так она и поплывёт»

С пра-ковчегом Ноя была интересная история: ещё в году 87 в Свердловске один незнакомый мне художник нарисовал мой портрет и внизу подписал «Ноев ковчег». Никакой группы у меня не было, и я спросила, что это за странная подпись. Мне ответили, что это фантазия художника. Портрет был не очень удачным, и я о нём быстро и напрочь забыла. Вспомнила уже через годы, а моя группа называлась «Ковчег».

Расскажите, пожалуйста, о ваших музыкантах

Дольше всех мы с Петром Акимовым, с 1990 года. Он виолончелист у нас в акустике и клавишник в электричестве. Мой любимый музыкант, мы с ним очень давно играем и общий пуд соли уже съели. Он еще во множестве проектов участвует, долго даже перечислять. Играет в группе своей жены, певицы и автора песен Юлии Теуниковой, играет с Силей (Сергеем Селюниным), Сергеем Калугиным, отметился в Аквариуме, Аукцыоне и Наутилусе. Помогает своей виолончелью многим малоизвестным талантливым авторам — и они постепенно становятся известными. Я уже говорила, что я неревнива, но все же радует, что Ковчег для Петра — основная, главная группа.

Сергей Суворов играет на бас-гитаре, и он же наш звукорежиссер на записи и концертах. Он хорошо знает мой голос и может быстро сделать хороший звук.

Серега Индюков — очень хороший парень, помешан на своей гитаре, но не из тех, кто всех лезет заслонять своими соло. Идеально держит фактуру, солирует только по делу. Эти музыканты — наш костяк.

Сейчас у нас молодой барабанщик Андрей Чарупа.

Перкуссионист-контрабасист Тимур Ибатуллин, сын известного клоуна-мима Ирека Ибатуллина, — мультиинструменталист, играет также на ксилофоне, гитаре, флейте. Кстати, его жена — хорошая певица, Наташа Жеренкова. Ее я приглашаю, когда хочу спеть дуэтом с женским голосом.

В афишах вы обычно называете свои концерты либо "электрическими", либо "акустическими" или даже "анатомией". Что это значит?

Эти названия описывают способ исполнения, жанр. У нас одновременно существует несколько вариантов Ковчега: электрический, акустический и дуэт-трио. Но это не разные составы, а одни и те же люди. Концерты различаются набором инструментов и количеством участников. И, разумеется, песнями.

Выступаете ли вы на квартирниках?

Насчёт квартирника — увы, не мой жанр. В юности я экспериментировала в этой области, за неимением возможности нормально выступать, и осталась не совсем удовлетворена. Как только появилось хоть что-то напоминающее сцену, квартирники мне больше не вспоминались. На квартирниках часто выступают хорошие музыканты, но это ещё и дело темперамента. «Свой парень», любящий в центре внимания компании поболтать о жизни — таким мне видится музыкант квартирника. Моя магия не работает без света, микрофона и дистанции, в центре малознакомой компании чувствую себя отвратительно и вообще не люблю излишне привлекать внимание. Мне почему-то всегда кажется, что когда музыкант выступает на квартирниках — это означает, что его туда загнала либо костлявая рука голода, либо невозможность по каким-то причинам реализовать свой дар в более подходящих условиях. Любой артист предпочтет хоть маленькую — но сцену — выступлению на фоне батареи отопления, розеток и ковра; хоть скромный — но концертный, свет и звук — домашней люстре и бытовым колонкам. Для меня волшебство искусства требует отдельного небытового пространства. И если есть хорошие зрители в некотором количестве — почему не найти маленький театр, антикафе, арт-пространство, выставочный зал, клуб?

Ну а часто встречающееся предложение на гастролях заодно сыграть еще и квартирничек вообще считаю некорректным. Причины: заботы и расходы по организации приезда музыканта уже взяли на себя другие организаторы. И тут появляется предложение сделать «заодно квартирничек».

Ну и я лично против съемок, которые непременно ведутся на квартирниках и потом обязательно оказываются в интернете.

Как вы определяете жанр своего творчества?

Я вообще не знаю, что такое жанр. Вернее, хочу сказать, это неправильная исходная точка — искать какие-то жанры. Мне кажется, что я делаю одно и то же. Я все время поворачиваю один и тот же объемный объект и любуюсь им со всех сторон. И все в нем настолько связно. А вот этот общепринятый внешний взгляд пытается разъять, отпилить одну грань и сказать: «Вот это — такой-то жанр». Я чувствую единство происходящего. Мне скажут: «Скажи, какой твой бок лучше? А может быть зад? А может быть перед?». Да я не знаю! Мне все мои бока нравятся, они от меня неотъемлемы.
<...>Все, что неправильно, фальшиво, лживо, искусственно — вот в этом бы я не стала никогда принимать участие. А тяжелое или легкое — не имеет значения. С группой мы, кстати, бывает, применяем тяжелые аранжировки — сходите на электрические концерты. И публика это совершенно нормально воспринимает. Есть юмористические, есть детские произведения, классику я пела, кабаре с ребятами делали… Но все эти так называемые «жанры» всегда из одной корзины. Что бы ты ни делал — если тебя это увлекает, если прямо с твоей кровью вытекает органически, — тогда любой жанр будет на своем месте.

Один мой знакомый послушал одно из первых выступлений «Регги-Ковчега». Я спросила: «Как тебе новое?» А он: «Что новое? Арефьева, она и в Африке Арефьева». Стержень, который остается, он главнее всего. Снаружи может быть наверчено много оберток. <...> Очень часто через музыку я узнаю что-то о себе, познаю себя. Я пою исключительно о любви, о пути души. Желающие классифицировать могут относить это к разным жанрам: эстрадная песня, бардовская песня, рок-музыка, фолк-музыка. Я делаю не разные дела, я делаю одно и то же дело. Я иду в одну сторону, но каждый мою дорогу видит со своего угла зрения, поэтому и называть может по- разному. А я себя изнутри никак уже не могу назвать. Это мой путь и все.

Со словом «рок» я не буду полемизировать, но и не буду очень уж соглашаться. Потому что то, что я пою, трудно отнести к какому-либо жанру, и, наверное, для кого-то это рок — в смысле того, что там есть какая-то смелость и непривязанность к традициям официальной эстрады. Но от эстрады меня также отделяет не очень большая дистанция: хотя бы потому, что я умею петь, я ценю мелодию, я пою песни всё-таки. Я не называю свои песни композициями, а стихи текстами. Я считаю, что я пишу стихи и пою песни. Этого, мне кажется, достаточно. Вообще люди не знают, куда меня относить: к фолку, к авторской песне, к року или к эстраде. Слава Богу, относят к музыке. Вот с этим у нас более или менее определённо.

Как вы относитесь к деньгам?

Я понимаю, что наши слушатели не относятся к самой богатой части населения. Это молодежь, у которой, может быть, денег нет на еду и транспорт. А тут еще деньги вставали бы между нами и ими. Мы не ради денег рубимся. Другое дело, что деньги — субстанция-посредник, они приходят и уходят, все приводится в действие с их помощью. Мне нужно, чтобы мои музыканты что-то ели, у них у всех семьи, нам всем нужны инструменты, одежда, в конце концов. Нам нужно иногда отдыхать, хотя я вот не отдыхала уже тысячу лет. Отношение слушателя к музыкантам должно измениться, он должен понять, что грешно воровать у тех, кто тебе поставляет духовный хлеб. В мире есть система равновесий, и если ты что-то любишь, то поддержи это — ведь если это загнется, тебе лучше не будет.

Посылаю вам свои стихи! Что вы о них скажете?

О стихах я зареклась говорить что-либо — и сейчас последую этому правилу. Ни хорошее, ни плохое: потому что, во-первых, это требует времени и сил для изучения чужих (как правило, начинающих) произведений. А не лучше ли его потратить на изучение того, что сейчас мне лично интересно и актуально? А, во-вторых, это требует крайне аккуратного подбора слов, чтобы не обидеть человека критикой и не привязать, напротив, похвалой. Ведь иначе начинают заваливать своими произведениями и требованиями помочь с их продвижением.
И вообще, случайно приобретя репутацию человека, который рецензирует и обсуждает чужие стихи, можно оказаться погребённым под лавиной множественного самодеятельного творчества, получая мешками от авторов эмоции зависти, ревности, злости, обиды. Тут и лесть в надежде на похвалу, и просьбы о протекции, и бессмысленные споры о вкусах, и попытки навязать точки зрения и оценки… Верите ли, как мягко не выражайся, в ответ на отсутствие восторга дело моментально доходит до оскорблений и чуть ни угроз. Люди очень болезненно и завышенно относятся к своему творчеству. Критика многими предполагается только одного рода: безусловная похвала и немедленная пропаганда и распространение их произведений.
Но, как правило, я им этого дать не могу.
Хорош сам факт того, что люди пишут. Полезное, познавательное, развивающее занятие. Но потом они начинают искать оценки и похвалы… Лучше всё же искать их вокруг себя или в среде увлекающихся сейчас тем же на том же уровне (высоком или низком — каким бы ни был). Потому что любая оценка относительна — как лево и право. Тот предмет находится слева, но ты переместишь точку зрения — и он справа.
Плохое стихотворение может быть написано человеком, который ещё вчера не замечал и не понимал поэзию и искусство — и вдруг ощутил новые вибрации. Для него это духовный прорыв, событие само по себе! Нелепо всерьёз судить его ритмы, рифмы и мысли — с большой вероятностью корявые и банальные.
Есть ещё категория — графоманы и люди, лишенные таланта, но увлеченные идеей «я поэт», «я в искусстве». Они стучатся во все двери, достают всех, кто хоть что-то издаёт, редактирует или пишет, но диалог с ними, увы, ни к чему осмысленному не ведёт.
Отличить их от нормальных авторов, которым и правда нужна поддержка, с ходу очень трудно. Нужно некоторое время (оставив свои дела) разбираться в человеке и изучать творчество. Но быть добрым опасно: есть большой риск влипнуть в отношения с навязчивым графоманом.
Так что у меня есть железное правило: я читаю только то, что нашла и полюбила сама. В этих случаях я не скуплюсь на похвалы, могу написать рецензию, пост в сетях или личное тёплое письмо. Сейчас интернет даёт возможность публиковаться всем, и рано или поздно интересные авторы попадаются на глаза всё большему количеству читателей. Если же автор сам рассылает свои стихи людям в личную почту, это для меня однозначный звоночек о том, что что-то не то.
Так что, пусть жизнь рассудит без меня. Я не рецензирую стихи.

Почему вы не любите давать автографы?

Я не знаю, кто установил такие правила — что человек на сцене «обязан» давать автографы. Поймите, это продавец вам обязан выдать оплаченный товар. Артист — живой человек — и ничего не должен. Автограф — это его личная любезность, которую он может оказать по своему добровольному желанию, а может и не оказать. Вы не вправе требовать этого от него. Вы же не требуете ничего от соседа, человека на улице? Они живут спокойно, они свои собственные. Артиста все почему-то пытаются считать эдакой общественной куклой-марионеткой, которая обязана себя вести по чьим-то представлениям. При этом радовать вас искренним, глубоким и правдивым творчеством. Извините, уж или одно или другое. Для меня процедура дачи автографов никогда не была приятной. Я долгое время продолжала недоумевать, зачем людям эти бесполезные бумажки. Ну будут они валяться дома — и что? Потом у меня начало закрадываться страшное подозрение, что далеко не все люди, которые жаждут и требуют моего автографа, вообще меня любят. Судя по напористости их тона, по капризно-требовательным ноткам в голосах и буре возмущения, когда я отказываюсь играть по их правилам, они порой приходят совсем не ко мне и совсем не с любовью. В этом странном процессе, введённом в обиход не мной, есть что-то вампирическое.
Даже в прошлом, когда я ещё не отказывалась давать подписи, и после концертов возле гримёрки выстраивались целые очереди, с этим всё равно была связана масса странных моментов. То тебя просят расписаться на мятой грязной бумажке, то на паспорте, то на деньгах, то на пузе фломастером, то процарапать гвоздиком на гитаре. Что блин за африканская магия? Притом, заметьте, что в случае отказа, люди начинали канючить, приставать, обижаться — в общем, всячески воровать время и внимание. Возможно, это проблема целого общества. Бескультурье, возведённое в норму, с которым приходится сражаться в одиночку. Не совсем приятно также, когда тебя подлавливают вообще не в условиях концерта, где ты хотя бы находишься в «боевом», защищённом, состоянии, — а в быту. Пристают посреди улицы, в метро, в туалете, в магазине и на пляже, лезут с фотоаппаратами-мыльницами и очень удивляются, что ты не счастлив от их приставаний, а вообще живёшь своей жизнью. Ну не люблю я вторжений незнакомых людей, ну не переношу дешёвых фотоаппаратов и вспышек в глаза и ещё имею массу причуд. Только на всякий случай, примерьте на себя сию хламиду и подумайте, а вам было бы в таких ситуациях приятно? И считали бы это проявлением любви?
Когда-то решила, что ещё куда ни шло — буду расписываться только на нашей продукции — дисках, плакатах. Приходили с пиратскими кассетами — отказывала, приходили с бумажками, дамскими блокнотами, книгами других авторов, чужими дисками — отказывала. Главное, это тоже не помогло. Глаза окончательно у меня открылись в Набережных Челнах, куда у нас однажды состоялась жуткая поездка. На месте оказалось, что зрителей на фестивале кот наплакал, с деньгами нас обманули, звук никакой, в общем всё плохо. И подходит ко мне местный паренёк, начинает просить расписаться на бумажке, вырванной из блокнота. Я ему вежливо и с улыбкой отвечаю, что мол, не расписываюсь на бумажках, что он может хотя бы купить за 10 рублей постер. На что этот товарищ отошёл, а потом разразился в гостевой книге нашего сайта возмущённой тирадой, что мол, мне и Кинчев и Шевчук расписывались на бумажках, а Арефьева, видите ли, пытается продать автограф за деньги (наверное, меня лично обогатят эти 10 рублей, которые я сдам директору). Мне эта хамская позиция настолько не понравилась, что, наконец, в моей голове расставились все точки над «ё». Я поняла, что просителям автографов часто вообще наплевать на музыканта, они порой лишь тешат личное самолюбие и собственную жадность. Когда я это поняла, я объявила, что автографы больше не даю. Имею право. Нет автографов — нет вопросов.
Конечно, под раздачу попали некоторые искренние люди. Таким я предлагаю просто побеседовать. Если они и впрямь настоящие, то и тема часто находится. Многие из них мне с первой секунды симпатичны. И вообще считаю, что искреннее чувство лишено признаков вампиризма. Человек счастлив, что существует другой человек, и не ставит ему своих условий. Есть масса других способов проявить позитивное чувство, и у меня и у вас.

Об участии в "Рождественских встречах"

В 2000 году Вы вместе с группой «Ковчег» приняли участие в «Рождественских встречах». Расскажите об этом.

Та Пугачева, которая для меня была проводником божественного, осталась в 75-х годах. Поток, который через неё шел, был моей первой встречей с великими энергиями прекрасного. А встреча через много лет была уже не такой. Но для меня это было очень интересное игровое погружение в чуждый мир. Все это было весело, интересно. Я не жалею, что там побывала. Но это мир искусственный, ходульный, в котором люди все время что-то из себя строят. Сравнимо с арт-фильмами, в которых смешаны красота и уродство. Нас использовали как маленький бриллиантик в большой короне, надетой на Главную. В светской тусовке тебе все улыбаются, интересуются как твои дела, говорят: как ты хорошо выглядишь. Имитируется эфемерное ощущение человеческого контакта. Но они больше никогда в жизни тебе не позвонят. Люди там встречаются на минутку.

Очень выразительным был момент с интервью. Через месяц после этого мне позвонили, пригласили записать интервью. Съемочная группа, ведущий были очень теплы и обходительны. Разговаривали часа два. Меня спрашивали о том, о сем. Очень проникновенно. Лишь потом мне стало понятно, что всё это делалось для того, чтобы получить от меня одну единственную фразу про Аллу Борисовну. Эти слова поместили в огромную передачу, где самые разные люди говорили по одной такой яркой фразе.

Вы верите в Бога? Ваше вероисповедание? Как соотносится песня (такая-то) с религиозным положением (таким-то)?

Мне нравится, как ответил на такой вопрос БГ: «Да, я верю в Бога, только, боюсь, мы понимаем под этим разные вещи». Религия — это сфера, вызывающая много споров не о том, в ней очень много озлобления, догматизма, фанатизма. Все художники — мистики. Ты постоянно находишься в ощущении связи с неким потусторонним тонким миром, и когда это пытаются уложить в очень противоречивые религиозные догматы разных религий, начинают драться из-за этого, ругаться, это очень неприятно. Ведь, когда чуть приподнимаешься — видишь, как это все едино. А дерутся лишь человеческие организации иерархического типа.

Существует множество религиозных и художественных концепций и описаний мира. Все они — лишь попытка выразить невыразимое, рассказать несказуемое — в меру возможности, которая не так уж велика. Мысль — это только мысль. Картинка, схема, набросок. Вселенная и ее описание — разнятся намного больше, чем настоящая лошадь и лошадка, нарисованная на бумаге. Помогла вам какая-то метафора сделать свой шажок в развитии и осознании — прекрасно. Но всегда помните, что это всего лишь слова и образы. Даже храмы и молитвы, даже правила и ритуалы, даже философские и религиозные книги. Битва сторонников различных описаний — это нелепейшая вещь. Это как битва ни на жизнь, а на смерть между теми, кто человечка рисует палочками, а кто огуречиками. А кто маслом и с тенями, но все равно картинка это картинка, а человек — совершенно другое.

Что для вас смерть?

Недавно я поняла, что я подразумеваю под словом смерть. Жить и учиться в школе жизни, не думая об экзамене, по меньшей мере безрассудно, поэтому смерть мы должны любить, о ней помнить и к ней быть готовыми. Это самое верное состояние воина — когда ты всё это любишь, весь мир, который прекрасен, но ты в любой момент должен быть упакован. Есть такая молитва: «Да не похитит меня наглая смерть неготового». Надо быть готовым к встрече с Богом.

Кто повлиял на ваше творчество?

Этот вопрос очень любят задавать журналисты, надеясь услышать одно или несколько имен, чтобы потом на основе этого легко делать выводы и проводить параллели, расставлять классификации и сравнивать. Но не все так легко делается. Чего-то одного нет. Влияет так или иначе все, что мы воспринимаем в жизни и что самостоятельно продумываем в своей голове. Ближе к детству и юности впечатления ярче, потому что они первые. Услышал простенькую мелодию — откровение, изучил аккорд на гитаре — фейерверк, узнал стройную систему устройства гармоний и нот — целая веха в жизни. А потом начинается целый путь со множеством событий. Какие-то впечатления сиюминутно ярки, но быстро теряют актуальность. Какие-то неброские с годами наоборот показывают свою нетленность и начинают сиять. Что-то сегодня в настроение попадает, а завтра нет. Что-то сложное и непонятное становится интересным и увлекательным, что-то воодушевлявшее полностью исчерпывается и теряет всякий интерес. Вот и ответь на вопрос о влияниях. В любом случае больше всего на себя влияем мы сами. Но и мир окружающий не дремлет. Творения гениев оказываются долговечнее, но кто знает, отчего. Это целый вопрос. И стили, эпохи играют вовсе не такую решающую роль, как сам по себе уровень произошедшего чуда. При этом сотворцы чуда — мы сами, в том момент когда мы резонирующие и благодарные зрители, читатели, слушатели.

Применяете ли вы наркотики?

Я тут не удивлю никого, и уже сто раз заявляла, что я не употребляю психоактивных средств. Что у меня просто подвижная психика. Наоборот, пожалуй, крышу на место поставить нужно иногда. Дело в том, что до измененки шаг не очень далекий. И совершенно ни к чему использовать средства. Хотя, да, мне рассказывали, как люди рассуждают со знанием дела: «Ну, понятно, это явная трава. А вот это явная кислота». И каждую из моих песен они определяли, так сказать, под чем это якобы сделано. Ну, в общем, нет.

Алкоголь я, конечно, пробовала. Все остальное — нет. Насчет тяжелых наркотиков я резко негативна. Я не пью и не курю не потому, что я такая правильная, а потому что мне это не нравится. Это не подходит моему психофизическому типу, моей энергетической конструкции.

Что Вы думаете о легализации марихуаны в нашей стране?

Во-первых, я не считаю марихуану более опасной, чем алкоголь. А наши силовые структуры — они же не борются с наркоманией, они борются с мальчишкой, который им попался, бьют его дубинками, вымогают деньги, сажают, подбрасывают сами наркотики, чтобы с кем-то расправиться. Хотя я считаю, что бороться нужно не с наркоманом. Это человек. Человека нам Библия заповедовала любить, нужно понимать, что он болен, что он жертва системы, что он жертва собственной глупости. А с язвами общества невыгодно бороться никому: ни милиции, ни государству.

Ещё вопрос, о связи творчества и наркотиков. Устойчивое мнение о том, что наркотики помогают в творчестве. Высказывания типа "Кто бы был Курт Кобейн, если бы...".

Начнём с того, что он был бы жив. Во-вторых… Это все ложные ценности: сколько у тебя денег, женщин, власти, славы. Есть совсем иные приоритеты, и они выявляются в момент смерти. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Наша цель на земле — это что-то внутри себя растить, учиться, шлифоваться. Человек, применяющий наркотики, тоже получает своеобразный опыт, но это опыт двоечника, потому что он пытается проскочить школу. И вместо того чтобы пройти обучение медленно и вдумчиво, он сразу выскакивает на экзамен. И там он очень жестоко получит по носу. Потому что не будет за экзамен пятерки, если ты не готовился весь год.

Как Вы относитесь к однополым отношениям? Из контекста видно, что лояльно. Но подробнее?

Я отношусь нормально к нормальным людям. Мне все равно, какова их ориентация, если их поведение попадает под понятие «нормальное». То есть не лезут ко мне под нос с интимными отношениями, как однополыми, так и двуполыми. Люди приличные, творческие, умные, интересные, веселые, добрые, воспитанные, щедрые, развитые мне конечно понравятся, «однополые» они или нет :-).
Увы, практика показывает, что именно гомофобы напряжные и часто поражены ненавистью.
Не думаю, что одно следует как-то из другого.
Скорее, все сразу следует из чего-то третьего.

Что для вас значат концерты?

Концерты — это такой отдельный план жизни, очень сильно изменяющий меня. На сцене происходит работа с огромными энергиями. Всё остальное время я живу в достаточно мягком мире.

А самое трудное происходит, когда концерт позади — после этого наступает тяжелый момент. Состояние человека, который умер. И опять родиться — очень трудно. Есть ощущение, что я отдала себя всю, и на некоторое время пустая. Я должна подождать, пока в меня втекает обратно жизнь, и просто знаю: это требует времени.
Но как бы ни было трудно, наслаждение своей работой конечно есть. Я бы не занималась этим, если бы не нравилось.

Люди занимаются, например, каратэ. И им это делать тяжело и больно. А потом бывают соревнования по каратэ. Это еще более тяжело и еще более больно. При этом спроси их: «вам нравится?», и они скажут: «нам нравится». Спроси их: «вы счастливы?», и они ответят: «мы счастливы».

Непрерывное ощущение счастья сопровождает жизнь, когда все идет правильно. Но оно идет фоном. А во время концерта есть ощущение большой концентрации внимания. Фон счастья не на первом месте.

На репетициях нет экстраординарного состояния, это больше работа. И при этом сама музыка — она же доставляет удовольствие не только слушателям. Почему музыканты вообще этим занимаются? Им иногда даже все равно бывает, слушает их кто-нибудь или нет. Сама музыка все дает.
Кроме того, есть еще момент. Когда ты долго-долго отдаешь, потом неожиданно начинается возврат, человеческая отдача. Люди тебе пишут письма, что-то говорят важное. Или просто думают, это чувствуется.

Когда вы слышите "Екатеринбург" ("Свердловск"), то сразу представляете что?

Екатеринбург — ничего не представляю, этот город уже без меня. А Свердловск — длинный тягучий комплекс ощущений из неприкаянной молодости, дремучего совка, мрачных серых зданий и холода. Лучше всего они описаны в прозе Ольги Славниковой. Хоть я была юна и полна сил, училась музыке и влюблялась, все равно воспоминания какие-то мрачные.

Что для вас значит литературная деятельность?

Литературной деятельностью я это назвать не могу — для меня это не работа, а игра, удовольствие, путешествие, «езда в незнаемое». Я всегда любила играть в слова. Я люблю парадоксы, анекдоты (довольно философский, кстати, жанр), дзенские притчи, странные истории из жизни, воображаемые миры из книг. Когда мои стихи опубликовал журнал «Знамя» — редактор сама меня нашла, услышав песни, — я долго не могла привыкнуть к виду голых буковок на белой бумаге. Это оказалось безумно красиво, и я не могла оторваться, все смотрела на свои стихи. А получив литературную премию за подборку стихов, совсем растерялась. Ответственность-то какая! Все равно, что премировать ребенка за то, что он веселее всех скачет во дворе. Приятно конечно, когда висит медалька «я поэт, доказано авторитетным жюри», но после этого начинается какая-то неуместная рефлексия: я, оказывается, не дурью маюсь, а поэзией! Чтобы искренне писать, это надо начисто забыть.

В журнале было две подборки, за вторую мне дали премию, хотя думаю — по совокупности.
Для меня это был очень интересный опыт, потому что я впервые увидела свои стихи на бумаге. Работники журнала сами меня нашли. Оказалось, что их дети слушают мои записи. Они заинтересовались, начали меня искать, попросили меня перенести песни на бумагу. Когда я набрала свои стихи на компьютере и распечатала их, то очень долго не могла оторваться от этого зрелища. Я смотрела на белый лист с буковками и размышляла о том, что наши чувства мы должны оформить в мысли, мысли в слова, а слова в какую-то поэтическую форму. Бесконечное вдруг уложилось в конечное — в набор символов. Это так графично, так красиво. Мне не верилось, что я это сделала, что эти буковки — это и есть я. Потом с трудом смогла оторвать свой взор от этого, но привыкнуть так и не смогла. Потому что привыкнуть к этому просто невозможно. Это восходит к самой сути взаимоотношений конечного и бесконечного, мира тонкого и мира материального, грубого.
Из работников журнала мое пение слышала только редактор отдела поэзии — на кассете своей дочки. А те, кто решал вопрос о литературной премии, меня в глаза не видели. Они не слышали моего голоса, не знали моих мелодий, не видели меня на сцене — и даже того, что это песни. Они имели дело только с буковками. Именно поэтому их мнение для меня было особенно ценно.
У Игоря Голубенцева есть такая замечательная фраза про главное. Если отнять у охотника его копьё, его жён, его речь, его память, его жизнь — то останется главное.
Так и у песни отняли всё, оставив главное.

Это было для меня совершенно уникальное ощущение. Когда серьезные люди, специалисты в своем деле, назвали меня поэтом, я изменила систему оценок и стала к стихам строже относиться, поняла, что слово — это значит тебе не бирюльки играть. Но на этом мои амбиции кончаются. Мне больше не хочется нарочно добиваться признания и делать литературную карьеру. Сейчас мне интересно просто заниматься творчеством. И, поняв многое, не пугаться идти дальше.
Я уже разговариваю с миром через другие каналы. Издам ли я сейчас книгу стихов или не издам — это мало что изменит. Я свои стихи пою со сцены и считаю, что доношу их в более выпуклом варианте, потому что — с музыкой, с голосом, с интонацией и со мной самой, собственно говоря. Хотя в стихотворении напечатанном есть определенный смысл: оно голое, без шелухи — черные стандартные буковки на белой бумаге. И тут уже ни твоя офигенная внешность, ни твоя офигенная пластика, ни твоя офигенная музыка и ни твоя офигенная группа ничего к ним не добавят. Они лежат голенькие. И, если это хорошие стихи, они скажут за себя. Если это плохие стихи, они тоже скажут за себя. Вот в этом смысле есть интерес выпускать книгу: ее будут читать люди, которые меня ни разу в жизни не видели и не слышали.

Расскажите о вашей книге про Ефросинью Прекрасную. Обогатила ли ваша книга мировую и русскую литературу?

Не знаю, как мировую или русскую литературу, время покажет, но меня книга невероятно радует. В ней я реализовала огромную невостребованную часть своей творческой энергии. Ефросинья — целый период в моей жизни, очень яркий и захватывающий. Теперь я понимаю писателей — мозговые удовольствия самые изысканные. Я жила двойной жизнью — кроме видимого существования у меня был волшебный мир Ефросиньи.

Один знакомый художник, ничего об этом не зная, рассказал, что увидел во сне мою книгу — и даже пересказал (правильно) первую главу и описал обложку. Когда книгу и правда напечатали, выглядела она не так, и издательство было не то, но книга появилась, и эта глава там была. Кстати, в юности я во сне видела свою первую пластинку — она была виниловая, помню фото на обложке. Реализовалось это тоже совсем не так — винила к тому моменту, когда меня издали, уже не делали. Я не писала книгу, у меня не было такого плана. Я вытащила из подсознания что-то очень красивое, и потом поняла, что это книга. Она была цельной в каком-то идеальном мире, а в этом пока что была россыпью фраз и кусочков. Дальше я уже собирала этакий конструктор. Задача была в том, чтобы найти, что к чему подходит. Я полгода шлифовала, ваяла, складывала, переставляла, давала читать друзьям. Это волшебная книга, мистическая, многомерная. В ней все звучит одновременно. Как многомерность передать в линейном повествовании? Мир, который она описывает, не здесь. С другой стороны, там есть вполне связные главы: и любовные, и смертельные, и божественные. Я их писала подряд. Они описывают истории людей, очень похожих на реально существующих. Но прототипы у героев были далеко не всегда. Можно сказать, что я их выдумала, но на самом деле это не так называется. Я поймала их как волну: больше всего это похоже на радиоволны. Еще в книге много поэзии в прозе. Такой текст без рифмы и размера, но его подоплека — поэзия. Я брала диктофон, и в засыпающем состоянии импровизировала тексты. Это необычайное ощущение, становишься совершенно прозрачной и откровенной, становишься чистым проводником потока. Потом мы с участником нашей группы KALIMBA Алексеем Ларионовым наложили эти монологи на музыку и сделали саунд-трек к книге.

Вопрос, который всем хочется задать - насколько Ефросинья является автобиографическим образом?

Настолько же, насколько Кэрролл — это Алиса, Флобер — мадам Бовари, а Толстой — Анна Каренина. Книга — это некая альтернативная реальность, «что было бы если бы». Мир без правил, но в нем есть некая логика, пусть и иррациональная. У персонажей тоже есть своя воля. Даже у слов и предложений есть свои ясно выражаемые желания. Я книгу как будто мозаику собирала, пытаясь понять, куда хочет встать каждое стеклышко. Это территория, близкая к сновидной, а во сне нет табу. Там нет начальников, священников, общества и родственников, нет тех, кто надзирает за твоими мозгами и указывает тебе, как «должно» быть. Что в тебе содержится на самом деле, в самых отдаленных и законспирированных уголках подсознания? Когда нет никаких рамок, препятствий, ограничений, запретов — каким все вокруг тебя станет? Когда сбудутся все желания, и все потенциальные возможности? Я часто в детстве размышляла на эти темы. Почему у людей не могут вырастать новые руки и ноги? А что если бы люди одновременно умели плавать как рыбы и летать как птицы? Мир, который я описываю, очень похож на то, что предсказывается как та новая ступень, на которую скоро должно перейти человечество. Когда не будет ни у кого тел, а все мысли будут реализовываться мгновенно. Цветной, фантастический мир, до которого человечеству еще расти и расти. Мы бы давно там могли быть, но слишком много агрессии в наших головах.

Как вы написали книгу одностиший?

Первые одностишия я написала году эдак в 1991. А о книжке задумалась, когда их число перевалило за тысячу. Еще за несколько лет, пока искали издателя — верстали — выпускали, их прибавилось штук двести. Книжка вышла в 2008. Простая арифметика показывает, что мне понадобилось 16 лет на все-про все. Одностишия ведь не так быстро прирастают — это такие жемчужины, которые мелькают в речи или приходят в голову между делом. Сейчас уже собралось некоторое количество новых одностиший, но специально я их не сочиняю, это и невозможно. Так что ждите книгу только лет через 16! Шутка. Вообще, этот жанр вызывает огромный резонанс в людях, и большое количество подражаний. Я сама была инфицирована одностишиями Вишневского. Люди, прочитав одностишия, начинают сами их писать, и среди новых авторов тоже встречаются очень талантливые. Но у каждого их бывает не настолько много, чтобы хватило на книгу. Бывают вообще люди с одним одностишием. Но хорошим, которое сделало бы честь известному автору!

Вам близок театр? Как образовалась группа KALIMBA и кто в нее входит. И как в нее попасть?

Слово «театр» рождает во мне массу противоречивых ассоциаций. Драматический театр я не перевариваю, хотя неоднократно предпринимала попытки изменить свое мнение. Но есть некоторые другие разновидности театра, не столь общепринятые, которые мне гораздо ближе. Это, в частности, визуальный, физический театр, клоунада. Таким, например, является театр «DEREVO». Мне однажды удивительно повезло: они привезли на фестиваль «Золотая маска» пять разных спектаклей и сыграли их за пять дней. Это почти невероятно — в спектаклях сложные декорации, свет, и очень разные состояния у самих актеров. Для меня это был судьбоносный момент. Образный язык настолько в меня попал, настолько совпал с тем, о чем я мечтала, что искала, что я буквально испытала момент истины: вот оно! Помните, принцесса из «Обыкновенного чуда» читала только о медведях? Так и я стала изучать все о визуальном театре, о современном танце, буто, комедии дель арте, клоунаде. Занималась на мастер-классах, смотрела видео, практиковала находки на своем тренинге, многое изобретала сама. И постепенно стала вводить в свои концерты элементы того, чему научилась. Кстати, реакция зрителей на это очень противоречива: от восторга до неприятия.

На волне бешеного интереса к визуальному театру мы собрали маленькую труппу и сделали спектакль «KALIMBA». Ему было суждено быть сыгранным всего девять раз, но мы сняли и выпустили видео. Так родилась команда с тем же названием. Костяк — три человека: я, Лена и Андрей, танцоры и перформеры. Их вы можете увидеть в наших клипах «Оборотень», «Человек отживет», «А и Б», «Театр». Они выходят на сцену с номерами во время песен на концертах. И с нами еще ряд людей, которые выросли из тренинга «Человеческая комедия». Он начался в 2003, мы занимаемся движением, перфомансом, ритмом, импровизацией.

Расскажите о своих тренингах, много ли у вас учеников, каких результатов они достигают, сколько нужно учиться

Ольга Арефьева: Я не буду туманить вам мозги, что это какая-то чудесная школа, в которой все обязательно чего-то достигают. Всегда честно это говорю. Я делюсь тем, чем занимаюсь сама. В этом мой опыт, знания, умения, наблюдения в области работы с собой и с материей искусства. Разумеется, я не сама все придумала. Тоже училась и учусь каждый день. Но в тонких областях не работает механическая передача информации — требуется вновь и вновь ее открытие, рождение. Мы имеем дело с вниманием, с ощущением, вкусом — это все невозможно формально сложить в коробочку и выдать. Нужна собственная работа ученика по изобретению велосипеда. И велосипед будет и должен быть индивидуальным, ведь искусство не приемлет стандартности. Мы изучаем нечто над этим всем — что вообще управляет человеческим ощущением искусства-не искусства.

Это плодотворный процесс, нужно все время смотреть за нюансами, малозаметным, неведомым. Есть органы наших чувств, которые никак не названы и почти не найдены. Это как найти у себя где-то какую-то очень дальнюю и внутреннюю мышцу. Там, где нет нервных пучков, волевого управления, ощущения даже нет. «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». Но ощущение появится, если его искать, оно прорастет. Это тонкое, в нем нам пора начинать ориентироваться понемножку.

Искусство является идеальной практикой в этом смысле. Деятельность, которая руководствуется желанием сделать как можно лучше. Не тем, как ты продашь это, или как тебя кто-то похвалит. А все время у себя спрашиваешь: что я чувствую? Нравится или не нравится? Постепенно начинаешь набредать на вопросы — что такое хорошо и плохо, как это управляется, что такое красиво и некрасиво, в какой степени человеческая психология имеет к этому отношение. Из чего слеплено человеческое творение — из божественного плана, общественных договоренностей, генетической программы или вообще чего-то непонятного?

А достижения - это такие деревья, которые стоят вдоль дороги. Если вы идете по пути, то естественным образом проходите этапы новых и новых достижений, ну повесьте себе медальку, если хотите. Но ни за одно занятие, ни за двадцать, ни за сто не выстраивается человек, его психика, физика. Это всегда только некая заявка, план и показывание возможностей. А они бесконечны — каждый следующий шаг открывает новую, еще более захватывающую панораму и перспективу. Есть еще момент инициации или «волшебного пенделя», когда человеку закладывается в голову сама мысль о том, что он может. Сделать шаг за свою границу, начать играть. Это достаточно детское занятие. Я не пытаюсь устроить секту. Живите самостоятельно, ходите еще на какие-то занятия, занимайтесь, творите. Явный результат дает лишь вовлеченность в течение многих лет в то, что вам интересно. По моему личному наблюдению, человек бывает счастлив, когда делает шаг вперед. И это далеко не материальные шаги. Я всегда ощущаю себя учеником. Но если я какое-то умение впустила в свое поле и включила в свой инструментарий, это меняет меня, влияет на творческий процесс и творческий результат.

У вас на сцене происходит больше концерт или спектакль?

Ольга Арефьева: Мне очень нравится идея цельного зрелища. Внутренний стержень концерта  спектаклевый. У него есть начало и развитие, кульминация и катарсис. Но мы не катаем шоу сто раз одинаково. Мой спектакль не закончен — концерт каждый раз составляется с чистого листа. У нас на сцене есть внутренняя готовность и к тому, и к другому, мы видим и слышим друг друга и готовы поддержать неожиданное вдохновение, импровизацию и даже маленькое хулиганство. Когда я пишу песни, я вкладываю в них свои очень глубокие и интимные переживания. Но они становятся произведениями, и это уже история не только про меня. Но про каждого, кто с этим резонирует. И воображение мне всегда рисует очень яркие картины того, как это можно визуально выразить. Мы сопровождаем выступление эффектами, для которых можем привезти реквизит с собой в поезде или самолете. Пока это еще не фуры оборудования.

А для клипов своих вы тоже сами сюжеты придумываете, ведь они очень необычные?

Ольга Арефьева: Да, только неплановым методом. Есть люди, которые до начала съемки расписывают все, что будет происходить, рисуют, каким будет каждый кадр. У меня этого никогда не получалось, и я никогда не бегу за сюжетом. Наоборот, я часто читаю сюжет в самом материале, нахожу его интуитивно в процессе кристаллизации замысла в результат. Так же и в песнях. Я начинаю писать песню и не знаю, как она будет развиваться и чем кончится. А потом с удивлением смотрю, что получилось нечто цельное и отлилось в такую форму, что ни убавить, ни прибавить.Точно также делаются клипы. У меня есть план и всегда множество идей, записанных в тетрадке. А как развернется история  нельзя предсказать, я всегда готова пойти за ситуацией. В этом есть элемент мистики: когда мы начинаем что-то делать — чувствуем сгусток энергии, который просится в реализацию. Я всегда пытаюсь поймать волну, а не мелочиться, не цепляться за эгоистические представления о том, «как должно быть». Похоже, пожалуй, на то, как плывет парусник. Он куда-то направляется, безусловно, и куда-то прибудет, но море, ветер и течение  все это определяет маршрут, его серфинг по бесконечности.

Кто ваш режиссер?

Ольга Арефьева: Я за него.

Расскажите о своей работе с питерским театром DEREVO. Зачем вам это надо?

Ольга Арефьева: Это громко сказано — «о работе». Антон Адасинский — человек, который меня перевернул. Несколько лет с 2004 шли под знаком того, что я увидела его театр. Очень было много сделано под впечатлением от этого театра. В частности, спектакли группы KALIMBA, многие страницы книги «Смерть и приключения Ефросиньи Прекрасной», песни, вошедшие в альбом «Каллиграфия».

Таких людей, как Антон Адасинский, мало. Он неимоверен: И каждый раз, видя его, я испытываю трепет. Люди, которые его окружают, тоже очень непростые. Это выражается в каждом движении, в каждом взгляде, в каждой мелочи, во всем, что они делают. С первой минуты, когда меня настигло понимание этой красоты, я очень захотела как-то иметь к этому отношение. Наконец, Антон Адасинский пригласил меня поучаствовать в своих концертах, которые проходили в течение двух дней в Мюзик-холле. Приехали его старые соратники, плюс молодое поколение театра «DEREVO», также он пригласил музыкантов группы «АВИА», они не выходили вместе на сцену много лет, а теперь создали новый совместный музыкальный проект. Произошло такое объединение прошлого и настоящего. И немного меня.

У нас было два дуэта с Антоном, плюс, весь концерт я где-то подпевала, подыгрывала, участвовала в непрерывном перфомансе. Моей песенкой на бис оказалась «Комедия дель арте» — и она как раз вдохновлена этим театром. «Боже, как хочется туда, быть с ними иногда». И Боже меня услышал, и я с ними иногда!

Что вам дает танец, которым вы занимаетесь?

Ольга Арефьева: Это очень мощный способ общения с собой, способ познания нового, притом совсем иного типа, чем знания или эмоции. Я, пожалуй, не смогу рассказать, что для меня значит танец, потому что это иная, невербальная область. Это важный опыт, который мне не повезло получить с детства. И вдруг оказалось, что движение — тоже огромный путь, притом путь духовный, хоть и через тело. Я это поняла, уже будучи довольно взросленькой. Даже так: не поняла, а вступила на этот путь — осознавать начала только по прошествии лет. Вообще мне кажется, что мы все находимся в некоей школе, и у нас есть разные уроки, разные предметы. А порядок, в котором их изучать, мы выбираем сами. Это такой личный университет, где мы сами решаем, какая должна быть нагрузка — больше ли, меньше. Я вот всегда была в этом смысле жадной — хватала новые уроки, делала десять дел сразу.

Танец — это тоже способ общения с миром, невероятно сильный. Меня очень цепляет, когда люди по-настоящему танцуют, но это можно увидеть редко. В общем, это способ не меньший, чем любые другие: чем философия, наука, искусство, чем вообще все, что угодно, рождение и смерть. Ну, может быть, поэтому я и начала танцевать, хотя это произошло очень поздно. В то время, когда люди заканчивают, я только начала.
Разумеется, я уже никогда по-настоящему танцевать не смогу, для этого у меня уже нет растяжки, гибкости, особой координации тонкой, но у меня есть чувства, которые я хочу выразить, и поэтому мне нравится процесс. Я по большому счету и не танцую ещё. Я ещё только отыскиваю, где вообще находятся мои конечности, каким образом мое тело контачит с миром. Это целый путь, этим можно заниматься всю жизнь. Может быть, это не потрясёт мир, но достаточно того, что потрясёт тебя. Танцы — дополнительный способ заполнения себя.

Расскажите о ваших отношениях с поклонниками

Ольга Арефьева: Мои зрители в основном культурные и приятные люди. Да, изредка бывают по-детски навязчивы в желании вытащить из меня автограф или вытребовать на концерте свою любимую песню. А она, скажем, у меня в планах не стоит и к ситуации никак не подходит. Я пытаюсь такие вещи амортизировать. Вся эта навязчивость — это просто желание быть ближе, просто ему форма не найдена. После концерта, когда «рвут на сотню маленьких медвежат», я предлагаю им поговорить, задать свои вопросы. Мне это больше нравится, чем дурацкие автографы. Кстати, когда тренинги в разных городах провожу — это тоже способ пообщаться поглубже, обсудить и на практике зацепить вещи, которые действительно интересны. А не просто «ой, живая Арефьева!».

Я с огромным удовольствием завожу массу знакомств, но не в качестве Ольги Арефьевой, великой и ужасной. При этом яростно скрываю свой род занятий. Я люблю людей, но не люблю, когда меня воспринимают в качестве Ольги Арефьевой. Сразу же начинают разговаривать деревянно, у людей дрожат коленки и они начинают спрашивать меня о творчестве и о концертах. Как будто мне с утра до ночи интересно разговаривать о станках! Я люблю разговаривать обо всём чём угодно.

Бывает, что уровень славы, как уровень воды, зрителю переливает через мозги — и он уже перестает понимать, что перед ним обычный живой человек, а начинает лезть к тому образу, который он видел по телевизору. Это мне неприятно, не знаю даже почему. Я нервно на это реагирую и избегаю. Но, к счастью, меня в основном знают по записям. А отношение через записи совершенно другое: очень романтическое, подходят люди как бы тайно влюбленные. С ними совершенно другой разговор, потому что они очень нежно и трепетно ко мне относятся, боятся меня лишний раз задеть. Им кажется, что я хрустальная, что на меня не нужно дышать. Это другая крайность, но более правильная. К счастью, я очень незаметная в жизни, меня не узнают, поэтому я достаточно спокойно живу.

А какие чувства вы испытываете по отношению к своей аудитории?

Ольга Арефьева: (Задумывается) У нас отношения… скорее, партнерские. Поскольку аудитория у меня состоит из умных и довольно самостоятельных людей, то приходится каждый раз завоевывать ее заново. Действовать не тупыми средствами. Это не имеет ничего общего с массовым гипнозом подростков. Скажем, я могла бы выйти и сыграть «Дорогу в рай», зная, что все этого ждут, и, безусловно, я сразу получу все бонусы, но не делаю этого, иногда даже преодолевая сопротивление зала. Публика, может быть, и хочет, чтобы ей дали отдохнуть, вручили что-то простое, знакомое и радостное. А я выношу на ее суд вещи новые, изысканные, замороченные, требующие усилий для восприятия. С другой стороны — победа, то есть достижение резонанса, взаимопонимания, в результате в тысячу раз слаще и осмысленней. Это напоминает полет в небо, в котором мы все становимся единым кораблем. Зрители крыльями, а я пилотом. Если, ура, состоялось, мы вместе получаем прекрасное и очень глубокое переживание, которого иными способами не достичь. Попадаем в иную, волшебную реальность, которую сами же и создаем.

Ольга Арефьева: Да, обратная связь мне дает понимание того, что меня слышат. Что я ценный «фрукт» или «овощ». То, с чем выходишь к зрителям, должно вызвать у них резонанс, иначе чего на сцену выходить? Как говорил один палач, «а работа-то на воздухе, а работа-то с людьми!». Но все же я иду на шаг впереди оценки. Хвост уже сделанного — он всегда находится позади. Если на него ориентироваться, перестанешь идти дальше. Ты можешь с успехом и почетом до конца жизни простоять на этом удобном месте. Может быть, скоро все поймут, что их обманули. А может не поймут, но не это важно. Человек, который остановился, сам себе будет не интересен. Я хотела бы быть сама себе интересна и поэтому принимаю непопулярные решения. Сделать следующий шаг — это непопулярное решение. Потому что ты выходишь из своего привычного образа. Люди думают, что ты — это, а ты не это. Они думают, что ты — здесь, а ты уже не здесь.

Обязательно ли для рок-музыканта музыкальное образование?

Ольга Арефьева: Я считаю, что любое образование, любое ремесло — это инструмент. Как нож, скажем. Что с его помощью будут делать, зависит от того, в каких он руках — в хороших или в плохих. Но само по себе его наличие сразу дает другие возможности — ты будешь хлеб не ногтями драть, а разрежешь. Обладание настоящими, неподдельными навыками еще никому не мешало. А как сохранить свою психическую целостность в условиях образования, которое никогда не обходится без духовного насилия — это уже другой вопрос. Кто смог, тот молодец.

Ольга Арефьева: Образование — штука обоюдоострая. Она кому-то помогает, а кого-то лишает его самобытности. Это опасная вещь. Вот те же казаки-некрасовцы — я уверена, что у них не было музыкального образования, профессионал может ещё очень-очень попотеть, чтобы вообще понять, как они это делают, что они там поют, какие созвучия, какие интонации, потому что на рояле часто таких нот просто не бывает. С другой стороны, это породило какую-то волну сейчас, давно уже это началось, ещё в перестроечные времена — такого нигилизма образованческого, если можно так выразиться — когда человек думает, что раз он играет два притопа три прихлопа, то он уже открыл Америку и изобрёл велосипед. Но дело в том, что гением был тот, кто их первым открыл. Но не когда кто-то делает это в тысячный раз, да ещё и плохо, да ещё и фальшиво и не понимает, что, в общем-то, убого то, что он делает. Я считаю, что это печально и совсем не помешает кому-то определённому изучить азы. Бывает даже человек не лишён способностей, но просто не понимает каких-то вещей.
Так что тут с образованием — это сложно. Это так же, как ножик — можно хлеб порезать, можно человека зарезать. Точно так же это инструмент. Очень важно, в чьих он руках, и как он используется. А кому-то он действительно и не нужен. Он и без инструмента вам споёт и спляшет — на зубах сыграет, на ушах сощёлкает, каблуками стопочет так, что потом десять профессионалов будут сидеть и разбирать, как же он так делает.

Что еще необходимо артисту (певцу, поэту), помимо таланта, чтобы полностью реализовать свой потенциал?

Ольга Арефьева: Здоровье, в том числе душевное. Уверенность в своем предназначении, немного удачи и большое трудолюбие. Самоирония и прочие мягкие лекарства от гордыни и чувства собственной важности. Близкие люди, которые поддерживают. Присутствие вокруг или вообще на Земле хоть кого-то, кто понимает твое искусство. Все остальное жизнь неминуемо выдаёт по полной — любовь, зависть, помощь, подлость, материальные и моральные развилки, на которых надо суметь сделать верный выбор.

Когда музыканту было труднее - при "совке", в перестройку или сейчас?

Ольга Арефьева: При советской власти мы жили в информационном вакууме. Поэты и музыканты, не носящие намордников от партии и правительства, не имели возможности говорить и петь вслух — разве что эзоповым языком. А потом энергия, которую спрессовывали долгие годы, вырвалась наружу. Перестройка — это была щель, сквозь которую хлынула концентрированная энергия. Настал момент истины: это была не мода, не движение, а именно выплеск энергии. А сейчас ситуация, можно сказать, противоположная совку, но фактически та же самая: душат массой, заваливают мусором, лишней, ненужной информацией — реклама, телешоу, попса, суррогаты… Нас давят сорняками, распыляют. Можешь говорить что хочешь, но вряд ли перекричишь окружающий адский шум.
Сейчас, мне кажется, избран более коварный способ уничтожения духа. Я думаю, что идет война в каких-то высоких духовных планах, война за людей. За людей, которые еще не самостоятельны, за духовных детей. Человеку может быть и за пятьдесят, а он все равно часто является ребенком, ну или спящим с открытыми глазами. За эти неопределившиеся души идет серьезная война. Понятно, что борьба добра и зла длится все время, непрерывно. Можно только предполагать, кому это надо: может, каким-то структурам в государстве, может, каким-то структурам в высших мирах. Возможно, в этом есть глубокий эволюционный смысл, как у гриппа, как у чумы: это жестокие болезни, от них умирают, но те, кто победил, обретают иммунитет. И, может, точно так же переболевших болезнями духа потом не возьмешь вирусами, не проведешь на мякине. В общем, это глобальные вещи. Мне вот кажется, что стремительно деградирует деградирующее, и стремительно развивается развивающееся. Происходит резкое расслоение. Как сказано в Библии: кто имеет — у того прибавится, кто не имеет — у того отнимется. Нет, это не деградация. Это, скорее, приближение жатвы. Близость урожая, подведения итогов. Время очень ответственное для каждого. Тупо втыкаться в телевизор и смотреть дурацкое телешоу смертельно опасно. Сейчас смертельно опасен не убийца с ножом в подворотне, а убийца твоего духа в телевизоре.

Вы пытаетесь противостоять массовой культуре?

Ольга Арефьева: Если я буду кому-то противостоять, то получится, что я занимаюсь не своим делом. Можно, конечно, стать депутатом и начать бороться за права, бороться с ширпотребным искусством… Такие вещи наказуемы потерей вдохновения. Замечено, что творческие люди, которые ударяются в игры этого плоского мира, теряют связь с другим миром и их произведения становятся неинтересными и детерминированными.
Вспомните гениального Маяковского. Чем закончилась его история? Партийностью искусства и самоубийством. Это пример того, как талантливый человек был погублен системой. Но ведь человека без его собственного содействия не могут погубить. Святой будет святым и в тюрьме. Творец, если не заиграется в плоские игры, останется творцом при любой системе. Он не будет писать песни на потребу.

Почему вас не крутят по "Нашему радио"?

Ольга Арефьева: Сейчас уже и те несколько композиций, что крутились там раньше, нельзя услышать. Я имела нахальство и неосторожность высказать в своем ЖЖ, что я думаю о «формате» и зомбирующей эфирной политике «Нашего» и радио вообще. Это неожиданно попало в болевую точку и имело огромный резонанс. Всех тоже, как оказалось, достало бесконечное повторение в эфире одного и того же. Было много шума, меня поддержали сотнями комментов. Сотрудники радио разобиделись и с тех пор мои песни больше не крутят.

<..>Я честно искала 15 песен, которые мне бы нравились на «Нашем радио», во время этой памятной истории. Мне это удалось с большим трудом и не полностью. Даже у тех авторов, которых я люблю, и их крутят, есть совсем другие песни, скажем, у БГ. Но берут «повеселее и попроще». Думаю, радио само проигрывает от того, что не держит хотя бы часовой авторской передачи с другой музыкой. По-моему, на бесконечное повторение проплаченных хитов поддаются только совсем неопытные и несамостоятельные люди. Живых и думающих слушателей радио катастрофически теряет. А на выходе мы имеем эстетику молодежи целой страны — пиво, плюс мат, плюс психология потребителя, приправленная якобы свободой, которая выражается в том, чтобы пописать у ларька, разрисовать пьяное лицо на фестивале за железной решеткой и орать на улице, когда футбольная команда победила. Это не свобода, а стадное поведение. Замечу, что в других странах, где я побывала, не ходят по улице с бутылками и не стоят с выпивкой у ларьков. А у нас в стране с этим какая-то катастрофа, и она очень заметна глазу. Уже никого не шокирует, когда идет юная парочка и обнимается руками, в которых зажато по бутылке.

Вас не смущает, что ваши длинные песни не укладываются в формат?

Ольга Арефьева: У нас всегда были длинные песни. Даже хрестоматийная «Дорога в рай» звучит шесть минут — это абсолютно не радийная длина. Мы никогда себя не сдерживали, не стремились уложить наше творчество в какое-то прокрустово ложе. У песни есть своя воля, и если песня хочет быть именно такой длины, то мы эту волю ставим выше каких-то внешних, совершенно не нужных нам условий. В этом смысле мы сами определяем правила игры. Берет песню радио или нет — это уже другая история.

Ольга Арефьева: Музыка, которую играешь для души, может вполне оказаться форматной. Никто не кинет камнем в такого музыканта. А есть музыка, которая неформатная. Не оттого, что он такой уж непризнанный гений и нонконформист, а потому что музыка плохая. Хотя есть всякие другие комбинации тех же самых факторов. Мне кажется, что в музыке есть элемент личного удовольствия для музыканта. Если тебе нравится, что ты играешь, то тебе будет всё равно, слушают тебя или нет. А если не нравится, то хоть засыпь тебя золотыми горами, всё равно будешь несчастен. Хочется, чтобы и самим нравилось, и зрителям. Но в первую очередь нам самим.

В каких ситуациях к Вам приходит вдохновение?

Ольга Арефьева: Песни приходят в самое неожиданное время, «стоя и в гамаке». Стараюсь записать на диктофон, на бумагу — потому что тут же забываю. На моем диктофоне очень много записей. Если я какой-то отрывок нашла потом, он мне понравился, то надо вытащить мыслеформу, зафиксировать, доделать. Бывает, песня не складывается по многу лет. Потом я пойму, чего не хватало, добавлю, и наконец она сложилась. Но я уже не воспринимаю, что написала ее сейчас. Тогда не воспринимала, потому что не доделано, а сейчас — потому что только дала последний пинок. Момент рождения песни определить трудно.

А вы не считаете себя заложницей "Дороги в рай"?

Ольга Арефьева: Не считаю по вышеперечисленным причинам. Я не тиражирую одно и то же. Есть еще ряд песен, которые у меня постоянно просят-требуют — «Голубочек», «Флейту», «Панихиду по апрелю», «Куколку-бабочку», «Осень» и еще много чего. Я пою их только тогда, когда чувствую, что действительно хочу этого, что назрел момент.

Расскажите о песне "На хрена нам война".

Ольга Арефьева: Я писала ее как детскую сказочку о жизни вечной и смерти временной. Я писала о том, что люди находятся в плену у Вавилона — ложных ценностей, ложной войны. А иногда у них бывает прозрение, они просыпаются и понимают, что все это ерунда. И начинают идти к жизни вечной. Во временном мире это может выглядеть как смерть. Но на самом деле это не смерть, а как раз рождение. Вот о чем я писала эту песню. А клип то снимали с эфира, то ставили. Его первое появление на телевидении как раз совпало с началом чеченской войны, и его сняли с эфира. Потом начали понемногу показывать, а через несколько лет на 9 мая вообще вдруг пустили по всем каналам.

Эту песню почему-то все буквально воспринимают, а там, кроме буквального, есть символический смысл. И он-то, кстати, поглавнее. Там все умерли, но наши победили: «Они не дошли до той стороны, но успели уйти навсегда с войны». На самом-то деле эта песня о жизни вечной, о том, что люди ушли из войны. Тут война не совсем воина, а скорее Вавилон, ложный мир, майя. И можно в этой майе очень долго находиться в плену каких-то ложных отношений, ложных объектов для завоевания и охраны, а потом вдруг это понять и уйти. Самый кайф, когда в песне бывает несколько слоев. И человек, сам того не замечая, воспринимает ещё и второй смысл, а кто потоньше, тот воспринимает до десятого плана.

Ну, к политике это дело, конечно же, начали пристёгивать, хотя я этого не предусматривала. Но от этого, понятно, никуда не денешься: война всё равно идёт, и песня то совпадает с линией правительства, то, наоборот, ей противоречит. По этой причине у неё какая-то бурная судьба. Она живёт совершенно помимо меня, а я, скорее, писала её как детско-философскую пацифистскую сказочку-притчу про совершенно, в общем-то, другие ценности. Даже не про жизнь, не про смерть, хотя там как раз об этом. Больше немножечко про жизнь в этом мире, про жизнь души. Здесь я сама со временем поняла (в детских песнях это очень часто бывает), что смысл поверхностный, он такой простенький, а внутрь копни — и доходит со временем.

Расскажите о песне "Джа пустит трамвай"

Ольга Арефьева: В то время я только буквально раз видела Олди и почему-то мне пришло в голову помочь ему сделать концерт — у меня была такая возможность в каком-то студенческом ДК, но сама я не могла присутствовать на этом концерте и должна была, приехав к началу, уехать и потом вернуться к концу. А находилось все это в нескольких остановках трамвая от метро — было холодно, ветер, и трамваи не ходили. И был очень странный момент, когда я уходила с этого концерта (я его так и не слышала), и вот под этим пронзительным ветром на этих трамвайных рельсах мне пришла эта фраза, и я ее дрожащим замерзшим корявым почерком записала себе в тетрадь (она у меня есть)… Как-то на неё набрела и вижу, как возникла эта песня. Слова эти просто на меня упали. Я их никак не сочиняла. В голову они мне пришли в готовом виде. Так что надо, в общем, спросить не у меня, откуда это все берется. Берется из холода трамвайных рельсов и концерта Олди, на котором меня не было.

Вопрос из письма: Уважаемая Ольга, прочитала Ваш перевод песни Горана Бреговича "Tabakiera"... Вы же не знаете польского, это видно сразу... Вам кто-то делал подстрочник?.. выкиньте этот перевод со своего сайта...

Ольга Арефьева: Да, я не знаю польского. Он близок русскому, не более того. У меня под рукой были ещё и английский с итальянским тексты «Табакеры». Эти языки я знаю от неблестяще до никак. Музыканты, бывшие рядом, общими усилиями восстановили примерный смысл: Пётр знает немного итальянский, а Перминов — английский. Этого было достаточно. Вас не было рядом с абсолютно точным подстрочником, но возможно, если бы я им располагала, изменились бы максимум — какие-то нюансы, а в целом всё осталось примерно так же.

Вы спели знаменитую "Орландину" Алексея Хвостенко. Есть ли еще какие-то авторы, песни которых вы поете с удовольствием или могли бы спеть в будущем?

Ольга Арефьева: С большим удовольствием я пою чужие песни, но редко, и больше для себя, чем со сцены. Когда-то давно, когда достаточно было устно спросить разрешения авторов, мы с группой сделали концерт чужих песен. Это был очень приятный опыт. Чужие песни — это как блюдо, приготовленное руками другого человека. Разнообразие, новая информация. Увы, сейчас это стало трудно — сложно договариваться, да и силенок ограниченное количество. У меня своих песен много еще не записано, так что приоритет всегда за ними.
Хотя я многое могла бы спеть. Из андеграунда нравятся Сергей «Силя» Селюнин, песни группы «Аукцыон», Майка Науменко, Евгения «Махно» Чичерина. Безумно нравится сюита Александра Градского «Сама жизнь» на стихи Поля Элюара. Очень трогает ряд советских, военных, революционных песен — от «Марша авиаторов» до «Звездочка моя ясная», от «Враги сожгли родную хату» до «Этот мир придуман не нами». Очень люблю и уважаю композиторов Александру Пахмутову и Исаака Дунаевского. Нравятся редкие и сложные песни Давида Тухманова, которые никто не исполняет сейчас, уж очень они далеки от мэйнстрима. С удовольствием бы исполнила некоторые бардовские песни: «Переведи меня через Майдан» Никитиных, песни из «Иронии Судьбы» вроде «По улице моей который год…», многие произведения Булата Окуджавы. Еще — были бы время, силы и разрешение правообладателей — сделала бы по целому альбому песен Гребенщикова, Умки, Вертинского, Янки Дягилевой.
Кстати, Борис Гребенщиков меня опередил в подобных идеях — он записал альбомы песен Вертинского, Окуджавы и альбом «Чубчик» — прекрасные песни из советского наследия. Егор Летов и Янка тоже пели некоторые советские песни.
Интересно, что перечисленные вещи — из прошлого. Очень давно я не слышала чего-то нового русскоязычного, что бы так же глубоко понравилось. Но может из-за того, что ныряла глубоко в русский фольклор и отстала от остального.

Почему вы редко поете на концертах народные песни?

Ольга Арефьева: Зрители, приходя на мои концерты, хотят слушать мои песни. И при всей своей огромной любви к изобретению чего-то нового, мне нужно считаться с этим, в общем-то, правильным желанием. Какие-то дополнительные вещи я могу лишь вкрапливать в концерты. Когда народная песня в концерте одна, зрители обязательно ее замечают и очень положительно реагируют. Но сделать целый концерт только из народных песен — очень непросто. Те песни, что мне нравятся — практически все грустные. А законы концертного жанра требуют, чтобы были завязка, нарастание, кульминация, катарсис и т.д.

Кстати, ряд полностью народных проектов мы все же сделали — концерт-спектакль «Песни о смерти», Рождественскую программу духовных стихов, колядок, авсенек. Еще когда-то делали концерт «Белые цыгане» — только из народных цыганских песен, «Шансон-Ковчег» на две трети народный. Такие вещи мы показываем редко. Но их и нужно редко показывать, чтобы собралась специальная публика, которой интересно именно это.

Как вы относитесь к творчеству Янки?

Ольга Арефьева: Сложно сказать в двух словах. Это неоднозначное отношение, очень многоплановое, потому что слишком она трагическая фигура. Я считаю, что это ненормально, не должна музыка приводить человека к самоубийству, это очень нехорошо. В музыке есть предвосхищение того страшного конца, и мне это не нравится, это мне не близко. Но её искренность, её чистота, её страсть, горячность, конечно, подкупают, не могут не подкупать.

На Ваш взгляд, каких людей на планете Земля больше: хороших или плохих?

Ольга Арефьева: Нету такого понятия: хороший-плохой. Есть разные уровни развития, есть люди, которые не очень отличаются от животных. То есть, они выглядят, как люди, умеют разговаривать, но на самом деле это пока животные. Сознание у них животное: жадное, ограниченное. Называть их плохими было бы неверно. Разве плохая ваша собака? Она же чудесная, но ей не объяснишь теорию Эйнштейна.
Людей, которые обладают сознанием, позволяющим подниматься над частным своим интересом, очень мало. Чем выше сознание, тем их меньше. Это такая пирамида: основание у нее широченное, а вершина сходится в точку: это может быть кто-то один или группа из нескольких человек. Мы все — часть единой системы, в которой заложен моторчик для того, чтобы все непрерывно перемешивалось, получало опыт, куда-то двигалось. Другое дело, что я все еще не могу понять: по правильному пути катится этот механизм или нет. Он катится к гибели или это нормальный такой этап, который выглядит, как гибель. А дальше будет, что-то следующее. Притом сделавшее выводы.

А вы играете эти эмоции или переживаете? Что вы делаете если вам, например, грустно, а надо спеть веселую песню, и наоборот?

Ольга Арефьева: Ну, выходить я всегда стараюсь в более-менее ровном настроении. И всякие свои трагедии задвинуть. Потому что ты выходишь, у тебя есть ответственность перед залом, перед искусством, которое сейчас должно произойти. Это несколько мистический процесс. В каждом концерте последовательность настроений разная, как я ее выстроила. И могут соседствовать песни, после которых можно заплакать, после которых можно засмеяться, после которых можно задуматься. Я их выстраиваю, стараюсь, чтобы они друг друга не ломали, не сбивали, а следовали одна за другой. И дальше я по этим вершинам и спадам, как лыжник, должна проехать, сделать идеально каллиграфическую лыжню. И я должна за собой протащить всех. Абсолютно искренне, абсолютно 100%, абсолютно тотально. В этот момент я верю. И когда я внутри плачу, тогда зрители плачут снаружи. Я не могу тут врать. И это более искренне, чем я выйду и скажу «Ребята, мне тут туфли трут, спина болит». Им это не интересно. Им интересно нечто тотальное, мистерия. И мне тоже интересна эта же самая мистерия.

Сталкиваетесь ли вы с завистью людей?

Ольга Арефьева: Скорее, прохожу по касательной. Зрители относятся всегда тепло и искренне, но, возможно, тайная зависть гложет некоторых коллег по цеху. Это чувствуется по неадекватным высказываниям, неприязни на пустом месте, да и вообще шила в мешке не утаишь. Мне, конечно, это неполезно и не особенно приятно, но по-настоящему зависть вредит лишь тем, кто завидует. Кстати, сама я не ревнива и не завистлива, в этом мне очень повезло.

Как вам пришло в голову создать такой интересный сайт, не просто страничку, где висит расписание концертов, тексты песен и пресс-релиз, а настоящий внутренний мир?

Ольга Арефьева: Он вырос сам, постепенно, и является в какой-то степени отражением моих интересов, которые не замыкаются на музыке. При этом не факт, что это хорошо, мне один знакомый продюсер говорил, что я глубоко не права в том, что вот так вывалила свое творчество в Интернет. Мол, там, как на рыбалке, должен висеть исключительно «крючок и червячок»: портрет, несколько фраз и расписание, за остальным — пожалуйте на концерт. Но я так не могу, у меня существует некая самоизбыточность, мне по моим природным свойствам нужно все время делиться. И если я что-то сделала, то у меня зуд это сразу же отдать людям. Я не могу прятать, экономить, держать при себе.

Как вам удалось заманить на свой проект знаменитого на весь мир бас-гитариста Тони Левина?

Ольга Арефьева: Это сделали продюсеры всероссийского театрального конкурса «Золотая маска». При этом конкурсе есть музыкальная программа, потому что продюсеры эти любят еще и музыку. А когда в руках большие деньги и сильные инструменты воздействия на реальность, то несложно устроить концерт своей любимой группы. В общем, это была их идея, чтобы я спела русские народные песни с Тони Левиным. И хотя наше совместное выступление нельзя назвать совсем уж мировым событием, потому что на подготовку и репетиции было всего три дня, но сам Тони, как человек и музыкант, мне очень понравился. Если задуматься, то в мире есть буквально несколько людей, в которых я теоретически могла бы влюбиться. Тони Левин — один из них. Хотя это довольно уже немолодой дядька, но он настолько настоящий, цельный, красивый и благородный, спокойный, тонкий… в общем, много в нем достоинств (смеется).

У него очень хорошая память, он очень тонко слышит. И когда с ним общаешься, кажется что это член семьи, с которым ты прожил годы. Плюс у него настоящее мужское обаяние. Одновременно он и отец, и любимый, и твой соратник, и звезда, и это все без пафоса. И при этом, Тони Левин обладает каким-то редким чувством собственного достоинства и очень мягкого благородства.
Меня удивляет, как у него хватает здоровья на все. Он очень много времени проводит в самолетах. А это — смена стран, смена климатических поясов, постоянный недосып. Но он очень трудоспособный.
После нашей встречи мы мечтаем снова сделать что-то вместе, и я, и он. Он сказал, что почти никогда не плачет, но плакал, слушая мою песню «Глюкоза». Он спрашивал разрешения ее выучить на русском языке, на котором не знает ни слова, и исполнять на своих концертах.

Нет ли планов попробовать себя в кинематографе? Пожалуй, это единственное не задействованное вами искусство.

Ольга Арефьева: Нет, остались еще живопись и архитектура. 🙂
Если Альмодовар пригласит меня на роль в новый фильм, я не буду долго ломаться. 🙂 Но так как пока не пригласил, планов, как таковых, у меня нет. Разве что сама иногда камеру в руки беру.

Ваши отношения с родственниками?

Ольга Арефьева: Я, как выяснилось, существо общественное. Мне близки коммунные отношения с людьми. Не коммунистические, а коммунные. А именно — когда люди, которые с тобой находятся рядом, фактически твоя семья. Но не те непонятные родственники с их салатом оливье и вопросами: «когда ты выйдешь замуж?», «почему ты такая худая?» и «почему дельфин и русалка развелись? («как же ты там в Москве живешь и не знаешь!»). А истинные родственники — твои соратники, с которыми ты делишь интересы. Коммуны, театральные труппы, бродячие цирки, группы духовного поиска — они мне близки. Есть отшельники, а я — общественник. Понятно, все равно это в некоем монастыре. Все равно происходит удаление от мира (хотя внутри мира) в свою группу людей, которых интересует то же, что и тебя.

Вы любите свои дни рождения отмечать?

Ольга Арефьева: Для меня мой день рождения — обычный день. Концерты главнее. Первый наш концерт в сентябре обычно посвящается моему дню рождения. После него на часик остаются мои друзья, знакомые. Выпиваем по бокалу вина. Смотрим, какими мы стали, и разбегаемся.

Про цветы

Вопрос из письма: Оля, еще мне хотелось задать личный вопрос: правда ли, что тебе не нравится, когда тебе дарят на концерте цветы? Перед прошлым концертом, увидев меня с цветами, какие-то люди меня «проинформировали» об этом, у меня даже какое-то замешательство возникло, потому что, конечно, не хотелось бы делать того, что не нравится другому человеку. Потом взяла себе за стабильное данное, что я к тебе пришла на концерт, а не к ним, и дарить цветы — для меня это искреннее выражение восхищения. Но все-таки какая-то хрень в голове осталась, что вдруг действительно не нравится. Если можно, скажи как это на самом деле. Еще мне хочется свое мнение сказать про цветы: когда ты поешь — ты такой мощный поток запускаешь, что хочется немедленно ответить тем же; кроме обмена энергией, ты очень много и физической вселенной задействуешь (звучание, движение), а слушатель не может этого в силу своей роли (и чего-то еще), поэтому в его физической вселенной и появляются цветы, это его физическое воплощение благодарности. Наташа

Ольга Арефьева: Про цветы: частичная правда. Я не люблю когда цветами заваливают, это дорого и бессмысленно. Такое случается в сентябре на дне рождения, от этого я всех отговариваю. А один-два букета на концерте всегда нужны, и мне и зрителям приятно, это часть ритуала, как и аплодисменты. Все в этот момент испытывают удовлетворение, чувство достойного финала. Когда букетов чересчур много, они превращаются в проблему, приходится раздавать. На гастролях — тоже. Куда девать цветы, когда тащишь уйму тяжеленных инструментов, костюмов и реквизита? Поезда, бессонные ночи, гостиницы, необходимость сохранять осознанность. Дай Бог ничего не потерять, не поломать, не забыть — а цветы тут только всё усложняют. Но в Москве один-два букета дома у меня хорошо стоят. Сейчас твои цветы — тоже. Спасибо! Удачи.

Ольга, как бы ты сама себя охарактеризовала? Богиня или капуста и борщ?

Ольга Арефьева: Человек я, обыкновенный! Более, чем можешь себе представить! Капуста и борщ — как раз приятная часть жизни. До богини — никак. Как раз домашняя, обычная жизнь — полное счастье, а от музыки — только ощущение собственной реализованности. Думаю, если бы я была точно такая же, но не пела — я была бы очень одинока (что и имело место много лет, пока не появилась известность). Да точнее, и пела так же, но не была известной, вот как было. Тогда хлебнула полной чашей и чёрствости, и одиночества, и ненужности, и духовного голода… Мне кажется, что мои слушатели — это те же я, но в других телах. Та же проблема тонкой душевной организации в равнодушных и грубых мирах. Наверное, в этом моя функция — показать таким людям, что они не одни, и помочь найти себе подобных.

Вы внимательно относитесь к своему внешнему облику?

Ольга Арефьева: Вопрос внешнего вида меня интересует. Есть люди, которые одеваются с иголочки, у них никогда не перекошен воротничок, не висит волос. Я не из них. Так же, как и в музыке, мне интересен весь спектр. Иногда хочу выглядеть ярко и безумно, иногда нежно, иногда мрачно и закрыто, иногда безобразно. Экстремальные варианты мне всегда близки. Мне не близок только «тётькинский» стиль. Тот стиль, в котором прилично ходить на работу, который нивелирует личность, такой универсальный, безликий. Его не переношу. Люблю, когда человек способен на эксперимент. И не люблю стандартные ходы. К сожалению, наша страна несет тяжелый налет совка и все люди старше 50-ти, за редким исключением, одинаково одеты. Мне очень жалко женщин в мохеровых шапках, одинаковых, экономно скроенных юбках. Человек должен быть немножко отклеен от своей формы, от болванки человека. Нас государство штампует, чтобы было удобнее манипулировать. А Бог создаёт нас разными. В этом смысле полезно уметь быть немного хитрым. Например, если на собеседование не наденешь юбку определенной длины, не получишь работу. Ты берёшь и надеваешь. Кастанеда называл это контролируемой глупостью. Но надо в это не заигрываться, внутри себя быть чуть-чуть крейзи.

Одежда… да, я её очень ценю. Вообще к предметам отношусь, примерно как к домашним животным, я их люблю, поэтому они меня тоже в ответ. Не знаю, заметно это тебе или нет, как тут все ко мне льнёт, в этом доме. Вещи все просто наслаждаются оттого, что я рядом, и я тоже им тихо радуюсь. Я вижу их души, их взгляды… они для меня не столько предмет красоты, сколько доверия и соответствия. У меня был период, например, чёрный. Я много лет ходила вся чёрная. А потом у меня начался какой-то очень цветной период. Наверное, если задуматься, то можно найти в этом логику. Снаружи я не могу показываться людям, какая я есть, немножко прикрываюсь. А внутри меня фейерверки, цветы и клумбы. Когда я выхожу на улицу — более закрытая, а дома другая. Я даже отказалась от шкафа, а сделала открытые вешалки для того, чтобы мои прекрасные штучки, одежки видеть. Это очень радостно. Я с большим удовольствием делюсь, всех в них наряжаю.

Про одежду

Как всё-таки точно Вы подбираете себе одежду! Прямо «в яблочко»! Можно часами любоваться, красиво и сексуально. Интересно, сильно приходится напрягаться при выборе? Просто у меня есть друг, который особо не «парится» при выборе одежды и на моду ему наплевать. Но одежда на нём всегда сидит и смотрится здорово.

Ольга Арефьева: Конечно, я занимаюсь этим. Многие годы передо мной постоянно стоит задача придумать к каждому концерту по два новых костюма. Иногда я их повторяю, но костюмы быстро морально устаревают. Это что-то во мне или в зрителях — не знаю. Бывает чувство, что вот надо придумать новое, и все. От этого настроение на сцене зависит, ощущение себя на концерте. Плюс, придумано и собрано множество костюмов для актеров, то есть их образов, в нашем театре. В принципе процесс коллективный — подсказываем, зеркалим, спрашиваем друг у друга. При этом происходит серьезная тренировка фантазии и чувства соответствия.
Итак, это длительная и многолетняя практика, иногда поневоле: бывает, ну прям не складывается костюм, именно тот, который надо сейчас, и возишься чуть ни часами, постепенно начиная нервничать и психовать. Но в целом считаю это ценным опытом. И в контексте обычной жизни для меня умение человека одеваться — признак высокого развития.
Вот читала про Высоцкого, что он из поездок за границу друзьям привозил вещи. И не ошибался не только с размером. Он привозил одежду, которая для человека становилась знаковой, любимой, которую потом носили годами с огромной радостью. При этом не считался с деньгами: покупал когда вдруг «видел» — это для такого-то, и точно для него.
Для меня этот факт сродни чуду. Тут на себя-то много лет тренируешь глазомер и интуицию, меришь, и то, бывает, покупаешь неудачное. А уж на другого-то? И в его отсутствие? Мне если родители или близкие люди покупали одежду — часто довольно сильно ошибались в размерах, стилях, вкусе. Умение видеть соответствие, компоновать и изобретать в уме, означает, что человек много пожил и много практиковал это. И несмотря на то, что одежда — сфера такая, казалось бы, приземленная, это часть общего планетарного развития души. Так же, как и умение гармонично двигаться, которое явно не всем дано. Оно «дано» просто так и не бывает — это длительная физическая практика тела, умение им пользоваться на высоком уровне понимания связей, нюансов, балансов, опор, взаимодействия частей и целого. Как умение проникать в психологию, мысли, настроения и даже хитрости людей. Тоже результат долгой работы. Как умение слышать и ощущать музыку, ее ткань, устройство, логику, соотношение разных звуков, тембров и общей формы. Еще — умение выразить мысль словами. Умение нарисовать, передав или сочинив гармоничные пропорции, очертания и цвета, умение построить здание, создать техническое устройство. Все эти земные умения и способности не с неба просто так на кого-то упали (а на кого-то нет). Они результат нашего длительного развития. Дальше идут уровни чувствительности к здоровью и болезням тела и целительские способности. А также эмпатия к животным и растениям, слышание потребностей планеты. И духа в материи, и материи в духе. Люди дорастают до этих уровней, интересно, куда потом деваются самые высокие существа, прошедшие все ступени. Нам тут их явно начинает не хватать. «Кто понял все — того здесь нет».

Какую музыку вы любите слушать?

Ольга Арефьева: Вне конкуренции — материалы этнографических экспедиций в русскую глубинку. Мистические песни русских бабушек. Специально так не споёшь — надо жизнь пережить. Старушечьи голоса в этих записях слышать почему-то приятнее молодых. В них особый не воспроизводимый тембр, наполненный мудростью и какой-то метафизической красотой. И мелодии — они для нашего уха одновременно простые — колеблются между несколькими нотами — и непостижимые. Интонации часто из серии тех, что не поддаются нотированию, не говоря уже о специфических всхлипываниях. Вспоминаются одновременно кастанедовские песни (у каждого своя тайная) и чириканье птиц…
из интервью, полностью посвященного этой теме

Еще классику, особенно контртеноров. Много странной музыки — электронной, шумовой, экспериментальной, в стиле минимализм. Цирковую и балаганную музыку, кабаре, Tom Waits, песни с лицом, историей, шуткой и пряным вкусом. Что-то связанное с театром песни, что может быть саунд-треком к фильму, театру-шапито, уличным клоунам, танцу или спектаклю.

Какие книги вы читаете?

Ольга Арефьева: У нас на сайте есть раздел Бумажный тигр. Сходите туда. Там любимые, повлиявшие на меня книги.

О письмах

Ольга Арефьева: Среди писем, которые я получаю с сайта, много добрых, красивых, романтичных и любящих.
Но есть и другие. Условно классифицировать можно на такие категории:
1. Самотечное творчество. «Я сочинил стихи, напишите на них песню!» «Я пишу песни и исполняю их с группой, послушайте и дайте нам совет как продвинуть свое творчество!» «Вот 50 страниц моих стихов, прочитайте и оцените!» Далее — чаще всего что-то малограмотное не совсем съедобное. Ну или просто начинающее и скучное для всех кроме мамы и друга. Правда, давать оценки и разбор я зареклась давно. Правдиво напишешь — обидятся, начнут ругаться и кидаться мебелью, а неправдиво я не умею. Да и тяжелый и это труд, читать то, что не нравится.
2. Исповедь-психоанализ. «Однажды там-то я встретил девушку (встретила молодого человека). У нас было так-то и так-то, а потом стало так-то. Выслушайте, посоветуйте, что делать?». Обычно дальше десяток страниц мучительного текста, разобраться в котором способен только психоаналитик и только за большие деньги.
3. Бредогенератор. Человек начитался некоторых страниц Ефросиньи и создает от нескольких строк до нескольких километров бреда. Конечно, сразу шлет мне. В природе бред бывает интересный и нет. Обычно в почте попадается такой, что на первой же секунде желание вчитываться убегает.
4. Просьбы, жалобы на жизнь. Прислать денег, решить проблему, пропиарить ресурс, подписать петицию, вникнуть в конфликт, подсказать, как получить что-то, что само не может возникнуть по объективным причинам.
5. Психи. У кого-то крадут и записывают абсолютно все разговоры и письма, а потом на некоем преступном сайте подлые литераторы немедленно пишут на основе этих материалов рассказы. Кого-то не отпускает чудо-трава (таблетка, ампула). Кто-то жалуется на главврача психбольницы. Кто-то спасает Россию от жыдов. И так далее.
6. Просьбы о разрешении использовать песню или стих в дипломной работе, студенческом спектакле, любительском фильме, самодельном клипе. Если вникать и браться регулировать каждый случай, то не хватит жизни больше ни на что.
7. Религиозные разговоры. Требования озвучить свою позицию по разнообразным интимным вопросам взаимоотношений с тонким. Соотнести ее с догмами той или иной религии, аргументировать и объяснить по отношению к ним каждую свою песню. А также по отношению к убеждениям лично пишущего. Абсолютно безбрежное поле для бессмысленных препирательств (по причине чего в них я не вступаю).
8. Авторизованный спам. Видеостудии предлагают заказать у них производство клипа. Сапожники — авторскую обувь. И так далее.

И все же. Есть чудесные, добрые, красивые письма, которые радуют. Их много. Но некоторые письма… воспитывают юмористическое отношение к жизни. 🙂 Чего больше? А примерно поровну.
Примечание: окошко писем с сайта ныне все-таки закрыто.
Но остались аккаунты в фейсбуке и жж.

Почему вы на концертах поете так много новых песен и почти не исполняете старых? Все-таки зритель должен на концерте не только работать, но и отдыхать.

Ольга Арефьева: Тут существуют вполне определенные обстоятельства. Автор, который на самом деле пишет, разумеется, имеет желание показывать новое, а не старое. Автор, который в юности написал 10 удачных песен и теперь воспроизводит только их до старости — уже давно не автор, а унылая помесь конферансье с магнитофоном. И с ума можно от этого сойти — ведь человек рожден, чтобы развиваться, а не делать одно и то же.
Понятно, что авторы, которые живые авторы, а не дохлые (не путать с мертвыми), стараются что-то знакомое зрителям включить в концерт. Но физиологически нелепо реплицировать песни, которые тебя не возбуждают, а то, что реально интересует и волнует, вечно держать под спудом.
НездорОво это и нездОрово.
Публика устроена так, что никто никогда не попросит спеть новенькое, все хотят только старенького. Идти на поводу у этих настроений смертельно для творческой силы.
Но вы скажете — зрители просят! Да, но они всегда будут просить только ту мелодию, под которую в юности случилась первая любовь. Объективно она может быть вовсе не лучшей.
А восприятие нового — это движение вперед. Это определенного рода рост и работа. Требует усилий, но они окупаются вечной молодостью и ясностью восприятия.
В случае со мной, много лет недоумеваю, чем мои растиражированные «Нашим радио» песни лучше других моих же. В них нет ничего гениального, ну хорошие, но обычные. Банальная гармония, простая мелодия, незамысловатый текст. Просто попали в массовый вкус. Если глянуть незамутненным взором, то, что я делаю дальше и дальше — ничуть не хуже, а часто лучше. Но радио упорно крутит одно и то же и не крутит остального. Старперская, упадочная позиция. Но бох с ними.
Просто они ставят меня в ситуацию, когда люди в городах, которые не ходили на мои концерты все эти годы, вообще знают только эти три с половиной песни. Спасибо конечно, что считают их шедеврами, это приятно. Но я физически не могу быть попугаем, который одно и то же твердит. Я давно выросла из детских штанишек. Если я исполняю какую-то старую песню, то редко и с настоящим чувством. Его надо вырастить, оно как земля отдыхает, как растение всходит. Петь без этого, косить там где не взошло — обман, самообман и профанация. Вот таков механизм происходящего. Надеюсь, вы поймете. И что на самом деле это ценно — когда автор пишет дальше, а не копипастит себя же.

Вы включаете в альбомы новые или старые песни?

Ольга Арефьева: Я постоянно пишу. У группы есть еще огромный ресурс песен, которые мы еще не успели записать. Я совершенно не считаюсь, что новое, а что старое. Мне, во-первых, хочется, чтобы у произведений был хорошо записанный вариант, далеко не у всех он пока есть. Во-вторых, я собираю альбомы по принципу букета, чтобы темы дополняли друг друга. Получается, написание материала раскидано по некому промежутку времени. Все исполняемые вещи актуальны. На концертах их может послушать сколько-то тысяч человек. А в записи песня живет вечно. И записав, не нужно больше держать в уме, что мы единственные за нее в ответе. Для меня в этом момент облегчения, когда я сбрасываю наконец некую творческую ношу. С этого момента живу спокойнее. Но тут же снова неспокойно, потому что пока мы записываем в студии 15, успеваю сочинить еще 50 песен. Так что разливка чугуна непрерывна. Для меня не трудно писать песни, это происходит очень естественным образом. Трудно не писать. Самым сложным является процесс жизни. Пиросмани когда-то сказал, что писал картину три дня и всю жизнь.

Вы не планируете выпустить альбом на виниле?

Ольга Арефьева: Не вижу в этом смысла. Зато отчетливо вижу перспективу вложить деньги в тяжелый, хрупкий и дорогостоящий товар непонятного назначения, который надо где-то хранить и как-то таскать. Так как у нас и так много разной продукции, и она тяжелая (в частности, книги), то на гастроли ехать очень тяжело, особенно если несколько городов подряд (а у нас иначе почти не бывает) и каждого предмета взять хотя бы по нескольку штук на город. В общем, баловство все это. Я вижу смысл в создании нового творческого продукта. А разнообразные носители и сети, оргвопросы, связанные с выпуском, торговлей и хранением — это какая-то совсем другая сказка. Я признаю необходимые работы, но не люблю множить сущности без необходимости.

Помогите пожалуйста найти минус песни такой-то

Ольга Арефьева: Минусов наших песен не существует. Мы играем живьем.